А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Глубоким стаккато донесся грохот, красные и оранжевые вспышки отметили извержение расплавленной породы через трещины в утесе.
Мимо проскочило еще одно существо, затем еще. А потом, когда батискаф застыл над плоским отвалом только что затвердевшей лавы, их стало несметное множество: креветки, огромные, белые с пепельным оттенком, безглазые: тысячи, сотни тысяч, может быть, миллионы. Их оказалось так много, что они заполнили все поле зрения, роились и пульсировали, словно живая гора.
– Боже милостивый... – пробормотал Уэббер, захваченный и потрясенный открывшимся зрелищем. – Что они делают?
– Питаются тем, что в дыме, – пояснил пилот.
– Креветки могут жить при девяностоградусной температуре?
– Рождаются в ней, живут и умирают. Время от времени одна из них падает в самый разлом – там около трехсот семидесяти градусов – и сгорает... Лопается, как клещ от горящей спички.
Уэббер отщелкал с дюжину кадров, и пилот двинул батискаф вперед, раздвигая креветок, как плотный бисерный занавес.
Окружая горловину вулкана, укоренившись в лаве подобно кошмарному саду, росли длинные костлявые стебли шести-восьмифутовой высоты; на их концах торчали похожие на перья красные и желтые пальцы, волнообразно колыхавшиеся в клубах дыма.
– Ну а это что за черт? – заинтересовался Уэббер.
– Трубочники. Они строят себе дома из собственных выделений, а потом высовывают эти веера, чтобы питаться. Смотри.
Пилот потянулся к рычагам управления и выдвинул один из манипуляторов батискафа к ближайшему стеблю. Когда стальные когти приблизились, веера, казалось, застыли, а за долю секунды до прикосновения исчезли словно по волшебству, втянутые под защиту известковых трубок.
– Снимок сделал? – спросил пилот.
– Слишком быстро. Давай попробуем еще раз. Я выставлю выдержку на одну двухтысячную.
* * *
Спустя час Уэббер отснял уже более трехсот кадров. Он сфотографировал креветок и трубочников вблизи, широкоугольным объективом и на фоне второго батискафа, и надеялся, что по меньшей мере двадцать снимков должны удовлетворить «Нэшнл джиогрэфик». Дэвид не имел ни малейшего представления, подтвердит ли его работа существование хемосинтезирующих особей или просто докажет, что слепые белые креветки живут в девяностоградусной воде на глубине двух с половиной миль. В любом случае он знал, что сделал несколько эффектных кадров.
Для верности Уэббер попросил пилота захватить манипулятором полдюжины креветок и двух трубочников, теперь покоящихся в корзинке для образцов. В лаборатории на борту плавучей базы он сделает несколько крупных снимков добычи.
– Вроде все, – сказал он пилоту. – Давай наверх.
– Ты уверен? Не думаю, что твой босс захочет выбросить еще пятьдесят кусков, чтобы снова отправить нас сюда.
– Уверен, – чуть поколебавшись, произнес Уэббер. Он был убежден, что сделал снимки, которые принесут деньги. Уэббер знал свои камеры – иногда он ощущал их как продолжение своего мозга – и мог сейчас мысленно воспроизвести картинки в кадрах. Он точно знал, что снимки великолепны.
– Отлично.
– Сматываем удочки, – сообщил пилот по звукоподводной связи.
Он дал задний ход и отошел от разлома. Спустя минуту, когда Уэббер делал пометки в блокноте, он услышал, как пилот выругался:
– Твою мать...
– Что?
– Посмотри-ка туда. – Пилот указал в иллюминатор на дно.
Уэббер нагнулся к своему иллюминатору и задержал дыхание, чтобы стекло не запотело.
– Ничего не вижу, – сказал он.
– Внизу. Панцири креветок. Тьма-тьмущая. Песка из-за них не видно.
– Ну и что? Ты думаешь, эти твари едят друг друга?
– Ну, не знаю. Ничего похожего не видел. Думаю, едят, но чтобы еще при этом снимать панцирь... Может, кто-то из глубоководных акул, шестижаберная или пряморотая. Только будут ли они терять время, чтобы ободрать креветку перед тем, как съесть? Глупость какая-то.
– А не может она есть их целиком, а панцири выплевывать? Отрыгивать?
– У акулы желудочный сок как аккумуляторная кислота. Ничего бы не осталось.
– Тогда не понимаю, – удивился Уэббер.
– Я тоже, но кто-то, черт побери, съел тысячи креветок, содрав панцири. Давай-ка еще посмотрим.
Пилот развернул аппарат и двинулся по следу из панцирей. Скользя в нескольких футах над дном, он направил прожекторы вниз.
Батискаф медленно продвигался, делая не более двухсот футов в минуту, и спустя некоторое время монотонное жужжание мотора и неизменно пустынный пейзаж стали гипнотизировать. Уэббер почувствовал, что его взгляд начинает туманиться, и потряс головой:
– Что мы ищем? – спросил он.
– Не знаю, но думаю, как обычно в таких случаях, – некий ключ, который приведет к чему-то, чего не могла создать природа. Какую-нибудь прямую линию... или правильный круг... Что-то симметричное. В природе чертовски мало симметричного.
И всего лишь через несколько секунд Уэбберу показалось, будто на границе светового круга он заметил что-то странное.
– Вон там, – сказал он. – Не совсем симметрично, но и естественным не выглядит.
Пилот повернул аппарат, и, когда свет скользнул по дну, на ковре из рыхлого ила возникла груда искореженного черного металла. Форму ее невозможно было распознать: некоторые части, видимо, раздавлены, другие – разорваны и скручены.
– Похоже на кучу хлама, – уточнил Уэббер.
– Ну да, но какого? Что это было?
Пилот передал свое положение на второй батискаф, а потом опустился: днище аппарата легло на ил.
Металлическая груда простиралась в стороны слишком далеко, и прожекторы не могли осветить ее полностью. Пилот сфокусировал все десять тысяч ватт на одном ее конце и начал перемещать луч фут за футом, изучая каждую новую часть и, словно при сборке картинки-загадки, пытаясь совместить их, чтобы получилось объяснимое целое.
Уэббер не предлагал помощь, зная, что не в состоянии сделать что-либо полезное. Он фотограф, а не инженер. По его представлениям, эта куча стали с равным успехом могла оказаться локомотивом, колесным пароходом или самолетом.
Пока Дэвид ждал, он почувствовал страх перед возвращением. Они находились в этой штуке уже пять часов; по крайней мере еще три часа потребуется, чтобы вернуться на поверхность. Он замерз, проголодался и хотел отлить; а больше всего ему необходимо было двигаться, делать что-то. И убраться отсюда к черту.
– Давай забудем про все это, – предложил он, – и всплывем.
Перед тем как ответить, пилот выдержал долгую паузу. Наконец он повернулся к Уэбберу и сказал:
– Надеюсь, у тебя осталось достаточно пленки.
– Зачем?
– А просто мы нашли кое-что денежное.
6
Пилот вызвал второй батискаф и поставил его в пятидесяти ярдах от себя, за устланным обломками местом. Четыре прожектора выдавали вместе двадцать тысяч ватт, и они могли видеть участок почти целиком.
– Ну? – ухмыльнулся пилот.
– Что ну?
– Ну, что это?
– Откуда мне знать, черт побери? – отрезал Уэббер. – Послушай, я замерз, устал и хочу выпрямиться. Сделай одолжение, прекрати...
– Это подводная лодка.
– Точно? – Уэббер приник к иллюминатору. – С чего ты решил?
– Смотри, – показал пилот. – Руль глубины. И вот, это должна быть труба шнорхеля.
– Ты думаешь, атомная?
– Нет, не думаю. И даже уверен, что нет. Похоже, она стальная. Смотри, как окисляется – очень медленно, ведь на глубине почти нет кислорода, но все же окисляется. К тому же она невелика, и кабели дерьмовые, древние. Кажется, мы имеем дело со Второй мировой войной.
– Второй мировой?
– Ага. Но попробуем подойти поближе. Пилот что-то сказал в микрофон, и по команде батискафы почти незаметно поползли навстречу друг другу, приподнявшись над грунтом лишь настолько, чтобы не цеплять ил.
Осталось восемьдесят шесть кадров, и Уэбберу пришлось снимать экономно. Он пытался представить, как выглядела эта груда обломков до катастрофы, но разрушение было настолько полным, что он не понимал, каким образом кто-то может узнать в этом отдельные части корабля.
– Где мы? – спросил он.
– По-моему, над кормой, – ответил пилот. – Лодка лежит на левом борту. Эти трубы, должно быть, кормовые торпедные аппараты.
Они миновали одно из палубных орудий, и, поскольку оно действительно на что-то походило, Уэббер истратил пару кадров.
Подойдя к зияющей ране в борту корабля, они увидели на иле в нескольких футах от пробоины пару туфель, как будто ждущих, когда их снова наденут на ноги.
– Где парень, который их носил? – заинтересовался Уэббер, снимая туфли в разных ракурсах. – Где тело?
– Должно быть, съели черви, – произнес пилот. – И еще крабы.
– Кости и все остальное? Черви едят кости?
– Нет, но море ест. Глубина и холодная соленая вода растворяют кости... Химия. Море ищет кальций. Раньше я хотел, чтобы меня похоронили в море, но теперь – нет. Мне не нравится идея стать ленчем для этой погани.
Приблизившись к носу подлодки, они увидели еще несколько распознаваемых предметов: котлы из камбуза, раму от койки, радио. Уэббер все сфотографировал. Он наводил одну из камер, когда на границе поля зрения заметил нечто похожее на букву алфавита, выписанную на стальной плите.
– Что это? – спросил он.
Пилот развернул батискаф и медленно двинулся вперед. Глядя в иллюминатор, он вдруг бросил:
– Есть! Мы опознали ее.
– Правда?
– Во всяком случае, принадлежность. Это U на обшивке боевой рубки. U-boot.
– U-boot? Ты хочешь сказать – германская?
– Была. Но только Богу известно, что она делала так далеко к югу от основных коммуникаций.
Пока пилот понемногу продвигал батискаф к носу подводной лодки, Уэббер снял букву U в разных ракурсах.
Когда они достигли носовой оконечности, пилот выключил мотор, и батискаф завис.
– Вот почему она утонула, – пояснил он, концентрируя свет на огромной дыре в палубе. – Ее раздавило.
Листы палубы были загнуты внутрь, их края закручивались, словно от удара гигантского молота.
Делая очередной снимок, Уэббер почувствовал, что обливается потом: он представил себе ту минуту полустолетием раньше, когда люди на лодке вдруг поняли, что должны умереть. Он услышал рев водяного потока, крики, ощутил замешательство, панику, давление, нехватку воздуха, агонию.
– О боже... – вырвалось у Уэббера.
Пилот включил мотор, и батискаф начал по дюйму продвигаться вперед. Свет прожекторов проник в пробоину, открыв перепутанные обрывки кабелей, скрученные трубопроводы...
– Эй! – закричал Уэббер.
– Что?
– Там внутри что-то есть. Что-то большое. Похоже на... Не знаю...
Пилот сманеврировал батискафом и завис над дырой носом вниз: с помощью когтей на концах манипуляторов оторвал провода и разгреб сплетение труб. Он сфокусировал пятитысячеваттный луч и направил его в отверстие строго вертикально.
– Разрази меня гром...
– Вроде бы ящик... – начал было Уэббер, наблюдая танец луча по желто-зеленому правильному прямоугольнику. – Сундук.
– Да. Или гроб. – Пилот замолчал, взвешивая возможности. – Нет, для гроба слишком велик.
Некоторое время никто не произносил ни звука. Они пристально глядели на контейнер, строя догадки и дав волю воображению. Наконец Уэббер произнес:
– Нужно поднять его наверх.
– Угу, – кивнул пилот. – Вопрос только – как. Ублюдок в длину восемь футов. Готов спорить, весит тонну. Своим аппаратом я его не подниму.
– А если двумя батискафами?
– Нет, я думаю, мы не поднимем штуку весом в тысячу фунтов. Тем более что контейнер может оказаться гораздо тяжелее. Мы не сможем... – Он замолчал. – Подожди. Думаю, там наверху найдутся пять миль троса. Если они привяжут на конце груз и опустят его, а мы сумеем закрепить ящик в петле, то, может быть, есть шанс... – Он нажал на кнопку и заговорил в микрофон.
* * *
На то, чтобы найти опущенный с плавучей базы трос с грузом и закрепить контейнер в стальной петле, два батискафа потратили час. К тому времени, когда они подали наверх команду начинать подъем, запасы воздуха у них уменьшились почти до критической отметки. Поэтому, убедившись, что контейнер извлечен из корпуса подводной лодки и нормально идет вверх, они сразу же сбросили балласт и начали всплывать сами.
Уэббер чувствовал себя выжатым, но находился в приподнятом боевом настроении. Он с нетерпением ждал выхода на поверхность, чтобы открыть контейнер и увидеть его содержимое.
– Ты знаешь, что необычно? – спросил он, наблюдая, как глубиномер отсчитывает метры их возвращения к дневному свету.
– Вся эта штука чудная, – сказал пилот.
– Ты имеешь в виду что-то конкретное?
– Обломки подлодки. Все было покрыто илом, на всем лежал серый слой... Кроме ящика. Он чистый. Наверное, поэтому я и увидел его. Он выделялся.
– А ил липнет к бронзе?
– Понятия не имею, – пожал плечами пилот.
7
– Не могу поверить! – воскликнул Уэббер. – Металлурги, археологи, химики... Что за дерьмо! Имеет значение только то, что внутри. О чем они думают?
– Ну ты же знаешь бюрократов, – попытался выразить сочувствие пилот. – Они сидят весь день, ковыряя пальцем в заднице, а теперь им вдруг приходится что-то делать, как-то оправдывать свое существование.
Они стояли на корме судна, державшего курс на запад, к заливу Массачусетс. Контейнер помещался на спускоподъемном устройстве, и Уэббер провел несколько часов, устанавливая лампы на надстройках, чтобы создать при вскрытии контейнера соответствующую таинственную атмосферу. Он решил работать на закате, в «волшебный час» фотографов, когда тени удлиняются, а свет – мягкий, наполненный и драматический.
И тогда, за полчаса до начала съемок, капитан передал ему листок, полученный по факсимильной связи из «Нэшнл джиогрэфик», с пометкой «срочно»: ему предписывали не трогать контейнер до прибытия в порт, где судно встретит команда специалистов по естественным наукам и историков, осмотрит и откроет бронзовый ящик в присутствии одного из авторов и редактора журнала, а также телевизионных операторов, снимающих серию «Нэшнл джиогрэфик иксплорер».
Уэббер был убит. Он знал, что произойдет: подготовленное им освещение уничтожат, его отодвинут в сторону, за спины телевизионщиков, командовать начнут эксперты. Он не получит никакой возможности отснять достаточно «боковиков» – кадров, не нужных «Нэшнл джиогрэфик», но пригодных для размещения в другие журналы. Пострадает не только качество его продукции, но и кошелек.
Но теперь Уэббер ничего не мог поделать. Хуже того, все произошло по его же вине – следовало унять возбуждение и подождать с сообщением в журнал о находке контейнера.
– Дерьмо! – заорал он в вечерний воздух.
– Ладно, – сказал пилот, – забудь. Спустимся в кают-компанию: у меня есть друг по имени Джек Дэниэлз, и он смерть как хочет встретиться с тобой.
* * *
Уэббер и пилот сидели в кают-компании и приканчивали «Джека Дэниэлза». Чем больше пилот брюзжал насчет бюрократов, тем больше Уэббер сознавал, что его обкрадывают. Он нашел контейнер, сфотографировал его в руинах подводной лодки, и он должен сделать первые, лучшие – единственные – снимки содержимого.
В восемь сорок пять пилот объявил, что насосался по самые жабры, и шатаясь поплелся спать.
В восемь пятьдесят у Уэббера был готов план. Он отправился в постель, заведя будильник на полночь.
* * *
– Это мыс Монток, – произнес капитан, показывая удаленную окружность на экране радара, – а это остров Блок. Если бы не было ветра, я бы стал на якорь у Вудс-Хола и дождался рассвета. – Он посмотрел на часы, висящие на переборке. – Сейчас час пятнадцать. Через четыре часа видимость будет хорошая. Но при этом сумасшедшем восточном я укроюсь за Блоком и пойду к берегу, когда начнет светать. Иначе всем станет погано, да и сломать что-нибудь можем.
– Верно, – ответил Уэббер.
От кислого кофе, целое ведро которого он влил в себя, его тошнило, когда судно врезалось в подошву волны, а затем наискось поднималось на гребень и разбивало его. Подталкиваемая настигающим ветром посудина ввинчивалась в ночь.
– Я, наверное, лучше пойду к себе и попробую заснуть.
– Поставь лоханку рядом с койкой, – предложил капитан. – Спать в блевотине – хуже нет.
Уэббер поднялся на мостик выяснить, сколько человек несут вахту, и обнаружил только двоих – капитана и его помощника: оба находились в рулевой рубке и смотрели вперед. Корма оставалась пустой и без наблюдения.
Вернувшись в каюту, Дэвид сунул пальцы в горло и опустошил в туалете желудок. Подождал пять минут и снова попробовал спровоцировать рвоту, но не выдавил ничего, кроме желчи. Уэббер почистил зубы, с прояснившейся головой и ощущением некоторой устойчивости повесил через плечо «Никон», проверил вспышку и вышел на кормовую часть палубы.
Ветер дул со скоростью двадцать пять или тридцать пять узлов, но дождя не было; судно, подгоняемое ветром, делало пятнадцать узлов, так что рев бури отставал. Идти по ровной, широкой палубе было нетрудно.
Две пятисотваттные лампы заливали корму светом. Распластавшиеся на ложементах батискафы напоминали неведомых жуков-мутантов, поставленных охранять мерцающий между ними желто-зеленый контейнер.
Пересекая стофутовое пространство кормы, Уэббер оставался в тени. Скрючившись за батискафом у левого борта, он проверил, не наблюдают ли за ним с мостика, а потом осветил вспышкой одну из стенок контейнера.
Уэббер не представлял, сколько весит крышка бронзового ящика, но полагал, что наверняка больше, чем он сможет поднять в одиночку. При необходимости он мог использовать подъемный механизм одного из глубоководных аппаратов – большой стальной крюк, висящий на тали с электроприводом. Но возможно, крышка откидывалась на пружинах; может быть, существовал какой-то запорный рычаг или кнопка.
Уэббер покинул укрытие за принайтованным батискафом, пересек палубу и опустился на колени около контейнера, закрыв спиной свет вспышки. Он ощупал ребро крышки от одного края до другого. На дальней стороне, всего в нескольких футах от обреза кормы, где пенилась внизу, поднимаясь и опускаясь, кильватерная струя, Дэвид увидел выгравированный по бронзе рисунок – небольшую свастику. Под ней оказалась кнопка.
Уэббер нажал на кнопку, услышал щелчок, и крышка начала подниматься.
Мгновение он, оцепенев, стоял на коленях и смотрел, как дразняще-медленно крышка движется вверх, поднимаясь не более чем на дюйм в секунду.
Когда контейнер открылся примерно наполовину, Уэббер встал, взвел затвор камеры, поднес ее к глазам, навел и подождал сигнала о готовности вспышки к работе.
Свет пробивался сквозь туман; крышка затеняла содержимое контейнера, а вид сквозь линзы фотоаппарата колебался и расплывался. Контейнер заполняла жидкость.
Ему показалось... Неужели это лицо? Нет, конечно... но что-то такое, что напоминало лицо.
В жидкости что-то внезапно и резко плеснулось, и сверкнуло нечто похожее на сталь.
Долю секунды Уэббер ощущал боль, потом его окатило теплом, и он почувствовал, как его утаскивают под воду. А когда он умирал, мелькнуло странное ощущение, что его едят.
8
Существу нужно было питать себя, и оно питало, пока больше уже не могло есть. Оно жадно и неумело сосало до тех пор, пока нутро окончательно не отказалось принимать эту теплую соленую жидкость.
Насытившись, оно оставалось в замешательстве. Окружающее являло движение и неустойчивость, а когда существо поднялось из контейнера, – тревожное отсутствие чего-то. Жабры затрепетали в ожидании требуемой субстанции, но ничего не обнаружили, пока существо снова не погрузилось в жидкость.
Нервные импульсы беспорядочно вспыхивали в его мозгу, бороздили бесплодные извилины, не в состоянии классифицировать реакции. Существо несло в себе запрограммированные ответы, но в неистовстве не могло найти их.
Оно ощущало, что требуемое вещество где-то рядом, и в отчаянии снова высунулось из своего безопасного контейнера, пытаясь понять окружающую среду.
Там, вон там. Темный и зовущий мир, куда оно должно вернуться.
Лишенное знаний, существо располагало совершенными инстинктами. Оно распознавало немногие императивы, но безусловно подчинялось тем, что были ему известны. Выживание зависело от питания и защиты.
Существо не владело способностью изобретать что-то новое, но обладало необыкновенной физической мощью и именно к ней обращалось теперь.
Оставляя следы из ила и слизи, оно передвинулось к дальнему краю контейнера и начало толкать его. Мозг существа все больше страдал от отсутствия кислорода, но сохранял еще способность посылать электрические импульсы, дававшие команды мышечным волокнам.
* * *
Нос судна зарылся в пену, и корма поднялась. Контейнер скользнул вперед, заставляя существо пятиться. Но потом нос выровнялся и устремился ввысь, и с быстрым падением кормы наступил краткий миг невесомости контейнера.
Он двинулся назад, качнулся на срезе кормы и упал в море.
Как только существо почувствовало холодные уютные объятия соленой воды, его системы откликнулись мгновенным восстановлением. Оно плавно опускалось вниз в ночном море, наполняемое примитивным осознанием, что снова находится там, где надлежит.
Переваливаясь с носа на корму и рыская по курсу, судно продолжало путь под защиту острова, а по палубе каталась из стороны в сторону камера «Никон», запятнанная кровью.

Часть III
1996 год
Уотерборо
9
В каюте лодки Саймон Чейс наклонился к самому экрану телемонитора и ладонью загородил его от света. Летнее солнце еще не поднялось над горизонтом, но сияние струилось в иллюминатор и засвечивало изображение на экране. Медленно движущаяся белая точка была едва различима.
Чейс провел пальцем линию на экране, проверил направление по компасу и произнес:
– Вот она. Разворачивается на сто восемьдесят.
– Что она делает? – спросил помощник, Длинный Палмер, крутанув штурвал вправо и направляя лодку на юг. – Позавтракала у Блока и назад в Уотерборо на ленч?
– Сомневаюсь, что она голодна, – откликнулся Чейс. – Наверное, так набила брюхо китовым мясом, что неделю есть не будет.
– Или больше, – вмешался Макс, сын Чейса, сидевший на скамейке лицом к монитору и педантично переносивший с него данные в таблицу. – Некоторые из серых акул могут обходиться без еды больше месяца.
Замечание было брошено с деланной небрежностью, словно подобные откровения из области морской биологии не сходят с языка у любого двенадцатилетнего мальчишки.
– А-а, простите, Жак-Ив Кусто, – фыркнул Длинный.
– Не обращай внимания на Длинного, он просто ревнует, – сказал Чейс, касаясь плеча Макса. – Ты прав.
Он был горд и тронут, потому что знал: Макс из кожи вон лезет, пытаясь внести свою лепту в налаживание их взаимоотношений, которые при другом стечении обстоятельств давным-давно сложились бы.
Длинный кивнул в сторону берега и предложил:
– Давай скажем ребятам на пляже, что леди не хочет есть. Их это повеселит.
Чейс посмотрел сквозь иллюминатор на каменистый пляж Уоч-Хилла, штат Род-Айленд. Хотя не было еще девяти утра, несколько семей уже приехали сюда – с корзинками для пикников и автомобильными камерами. Молодые серфингисты в гидрокостюмах качались на зыби, ожидая настоящей волны, – вероятно, тщетно, поскольку ветра не было и не предвиделось.
Саймон улыбнулся при мысли о суете и панике, возникших бы, если бы эти люди имели хоть малейшее представление о том, зачем невинно выглядящая белая лодка курсирует туда и обратно менее чем в пятистах ярдах от пляжа. Народ любит читать об акулах, смотреть о них фильмы; приятно думать, что ты понимаешь акул и хочешь защищать их. Но скажите людям, что где-то в воде в радиусе десяти миль плавает акула, особенно большая белая акула, – и их любовь немедленно сменится страхом и отвращением.
Если бы эти люди знали, что он вместе с Максом и Длинным выслеживает шестнадцатифутовую белую акулу весом больше тонны, их привязанность превратилась бы в жажду крови. Они стали бы верещать: «Убей ее!» А как только кто-нибудь убил бы ее, немедленно снова начались бы разглагольствования о том, как они любят акул и как необходимо защищать все творенья Господни.
– Акула поднимается, – сказал Макс, считывая числа на экране.
Чейс снова нагнулся к монитору, загораживая его от света.
– Верно, она прохлаждалась на двухстах футах, а теперь уже меньше чем на ста, – подтвердил он.
– Где между нами и Блоком она нашла двести футов? – спросил Длинный.
– Там должна быть какая-то впадина. Говорю тебе, Длинный, акула знает свою территорию. В любом случае, она лезет вверх.
Чейс снял с крючка на переборке камеру, снабженную объективом с переменным фокусным расстоянием от 85 до 200 мм, и повесил на шею.
– Пойдем поглядим, что она нам покажет, – предложил он Максу, а Длинному бросил: – Проверь монитор, а потом проследи, чтобы она куда-нибудь не смылась. – Он пошел к двери и снова посмотрел на берег. – Надеюсь, она не всплывет между нами и пляжем. Коллективная истерия нам не нужна.
– Ты имеешь в виду Матоуэн-Крик в тысяча девятьсот шестнадцатом, – заметил Макс.
– Угу. Но у них были причины для истерики. Акула убила троих.
– Четверых, – уточнил Макс.
– Четверых. Извини.
Чейс улыбнулся и посмотрел на сына. Он пока еще мог смотреть на него сверху вниз, но уже с трудом: мальчик вырос до пяти футов и десяти дюймов – долговязое подобие Саймона, но более поджарый и симпатичный – от матери ему достались тонкие нос и губы. Чейс взял с полки бинокль и протянул Максу:
– Давай поглядим, найдешь ты ее или нет.
– Никогда не спорь с детьми об акулах. Дети знают акул. Акул и динозавров, – предупредил Длинный Чейса.
Верно, подумал Чейс, дети помешаны на динозаврах, а большинство детей – и на акулах. Но он никогда не встречал ребенка, знавшего об акулах хотя бы половину того, что знал Макс. Чейса это радовало, но также вызывало печаль и причиняло боль, потому что акулы всегда оставались главным, если не единственным, связующим звеном между отцом и сыном. Последние восемь лет они жили врозь и виделись лишь изредка, а еженедельные междугородные переговоры, вопреки телевизионной рекламе телефонных компаний, не позволяли протянуть руку и дотронуться до собеседника.
Саймон и мать Макса поженились слишком рано и слишком поспешно. Она была наследницей лесопильной империи, а он – безденежным участником движения «Гринпис». Они исходили из той наивной предпосылки, что ее деньги и его идеализм во взаимодействии облагодетельствуют планету, а их самих вознесут в райские кущи. Однако вскоре выяснилось, что, хотя у них имелись общие идеалы, представления о путях достижения цели, мягко говоря, не совпадали. По мнению Коринны, борьба в первых рядах защитников окружающей среды включала в себя организацию встреч на теннисных кортах, в плавательных бассейнах, за коктейлями и на формальных вечерах танцев в пользу движения; а Саймон полагал необходимым неделями отсутствовать дома, жить в вонючих носовых кубриках судов-развалюх и воевать с безжалостными иностранцами в открытом море.
Они пытались найти компромисс: Саймон научился играть в теннис и произносить речи, она – нырять с аквалангом и различать Odontocetiи Mysticeti. Но через четыре года дрейфа друг от друга они сошлись на том, чтобы разойтись... Навсегда.
Единственным результатом их брака стал Макс – красивее, умнее и чувствительнее каждого из них.
Макс остался с Коринной: у нее были деньги, большая и заботливая семья, дом, даже несколько домов, и – на момент завершения бракоразводного процесса – устойчивые отношения с неким нейрохирургом, лучшим теннисистом Северной Калифорнии в одиночном разряде.
Саймон – единственный сын скончавшихся родители _ не имел постоянного дохода, определенного места жительства и ограничивался мимолетным общением с различными женщинами, главной ценностью которых были внешность и половой энтузиазм.
Коринна предложила Чейсу через своего адвоката замечательное финансовое соглашение – она не была ни злой, ни мстительной и хотела, чтобы отец ее сына располагал средствами содержать достойный дом для приема Макса, но в припадке ханжеского благородства Чейс отказался.
Несколько раз с тех пор Чейс сожалел о своем отказе, расценивая его теперь как неуместное и глупое проявление мужского шовинизма. Эти деньги он мог бы употребить с пользой, особенно теперь, когда институт – его институт – балансировал на грани банкротства. Саймона терзал искус пересмотреть свое решение, позвонить Коринне и согласиться принять ее последнее благодеяние. Но пока он не смог заставить себя это сделать.
Что озадачивало Саймона, чего он не мог постичь, так это того, каким образом его сын, несмотря на годы и тысячемильные расстояния, несмотря на защитные механизмы частных школ, загородных клубов и трастовых фондов, смог увидеть и сохранить образ отца как искателя приключений, человека, к которому нужно не просто стремиться, но которого нужно стремиться превзойти.
* * *
Выйдя вслед за Максом на открытую корму сорокавосьмифутовой лодки, Чейс сдвинул на глаза солнцезащитные очки. День грозил невыносимым зноем – даже здесь, в океане, жарче тридцати пяти градусов, – один из тех дней, что редко случались прежде, но становились все более обычными в последние годы. Десять лет назад в Уотерборо насчитывали восемь дней, когда температура превышала тридцать градусов; три года назад – тридцать девять дней; в этом году метеорологи обещали пятьдесят дней жарче тридцати и до десяти дней – под сорок градусов.
Используя объектив с переменным фокусным расстоянием как телескоп, Чейс осмотрел стекловидную поверхность моря.
– Что-нибудь видишь? – спросил он Макса.
– Пока нет. – Макс оперся локтями на фальшборт, чтобы держать бинокль устойчивей. – На что акула должна быть похожа?
– Если она выйдет погреться в такой день, как сегодня, спинной плавник будет торчать как парус.
Чейс увидел плывущую шину; пластиковую емкость из-под молока; один из пластиковых контейнеров на шесть банок, которые душат черепах и птиц, попадающих в них; шарики нефти – достигнув пляжа, они пристанут к детским пяткам, и взрослые выругаются по поводу загрязнения моря. Сегодня, по крайней мере, ему не попадались части человеческих тел или шприцы. Прошлым летом женщину на городском пляже пришлось успокаивать после того, как четырехлетний сын преподнес ей сокровище, найденное в полосе прибоя, – человеческий палец. А мужчина отобрал у своей собаки нечто выглядевшее резиновым мячом, но оказавшееся идеальным шаром из продуктов канализационных стоков.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15