А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Салид задохнулся от боли и крепко сжал зубы, чтобы не закричать, а затем осторожно взглянул на верхнюю часть своей ноги. Снег рядом с ней был розоватого цвета. Там, где на его длинной куртке был карман, теперь зияла огромная дыра, и сквозь нее виднелась порванная мышечная ткань. Сначала Салид решил, что получил эту рану в реке, но затем вспомнил тот сильный удар, от которого он вылетел из кабины вертолета. Одна из пулеметных очередей попала в машину и прошила ее корпус Салид в тот момент не почувствовал, что ранен, боль пришла только теперь.
И Салид знал, что это лишь начало. От холода его рана занемела, и боль дала ему краткосрочную передышку. Тем дороже придется заплатить за нее. Рана почти не кровоточила, но Салид видел в ней осколки раздробленных костей.
Внезапно он с ясностью осознал, что с ним все кончено. Даже если он не умрет в ближайший час, даже если ему вообще удастся выжить — что само по себе невероятно — он никогда уже не будет тем, кем был. Салид получил тяжелое ранение и теперь не сможет свободно и самостоятельно ходить, как прежде. Его лицо было в ожогах. Салид много раз видел ожоги и знал, что у него на всю жизнь останутся рубцы и шрамы. Какие еще ранения и травмы получил он сегодня? Салид не знал, но был уверен, что ожогами и раной бедра дело не обошлось. Чувствуя, как отступает сковывающий все его тело холод, Салид одновременно ощущал, как нарастает боль. Казалось, что болело все его тело. Чудом было уже то, что он все еще двигался Из Абу эль-Мота, Отца Смерти, Салид превратился в инвалида, в калеку с испещренным шрамами лицом. И все это произошло в считанные секунды из-за неопытности пилота и его собственного легкомыслия Он должен был прислушаться к своему внутреннему голосу, предостерегавшему его
Любой другой человек на его месте, наверное, уже сдался бы в такой ситуации. Но Салид не чувствовал отчаяния, он испытывал в этот момент глубокое спокойствие, которое придавало ему силы Он не думал о том, что может еще победить, или даже просто выжить. Абу эль-Мот провел свой последний бой и потерпел поражение. Он жил как воин и умер как воин на поле битвы.
Но ему не хотелось, чтобы люди нашли его здесь в таком состоянии — дрожащего от боли и холода человека, который, возможно, когда страдания станут нестерпимыми, начнет кричать, плакать и молить о пощаде. Если он обречен на смерть, то должен умереть как мужчина — в полном одиночестве и без единого стона. Во всяком случае, никто не должен слышать его стенаний и крика.
Крепко сжав зубы, Салид сел, преодолевая приступ тошноты и головокружения. Он с изумлением отметил, что ему вдруг стало очень легко. Его организм, похоже, теперь, когда он перестал надеяться на спасение, черпал силы из запаса жизненной энергии, предназначенной на долгие десятилетия.
Салид оглянулся на монастырь. Здание было полностью разрушено, хотя сама коробка стен сохранилась. Но Салид видел, как на монастырь упал “Апач” и взорвался. При таком взрыве никто не сумел бы уцелеть. Крыша рухнула вниз и теперь горела. Окна превратились в черные закопченные раны, из которых валил дым, а порой вырывалось пламя. В небе над монастырем поднималось кроваво-красное зарево от пожара, который все еще бушевал во внутреннем дворике. Салид содрогнулся. Когда “Апач” рухнул внутрь здания, то прежде еще, чем он достиг земли, взорвались все его боеприпасы и горючее топливо. Неужели то, что он, Салид, уцелел, спасся буквально в ту секунду, когда рухнул его вертолет, было чистой случайностью? Неужели все это произошло только ради того, чтобы он принял более мучительную смерть?
Салид отогнал от себя эти мысли. Его мучения не будут долгими. Течение реки отнесло его на некоторое расстояние от горящего здания и обломков вертолета, но не так далеко, как полагал Салид сначала. Сейчас он находился примерно в тридцати метрах от ворот и в сорока метрах от обломков врезавшегося в каменную ограду вертолета. Он должен был добраться туда. При падении в реку Салид выпустил свою винтовку из рук, и она утонула в воде. Ему предстояло преодолеть довольно значительное пространство, но он должен был справиться с этим, даже если бы пришлось проползти это расстояние.
Попытавшись стронуться с места, Салид вскрикнул от боли и снова упал в раскисший снег, смешанный с грязью. А ведь он сделал всего лишь очень робкую попытку опереться на раненую ногу. У Салида было такое ощущение, словно раскаленное копье вошло в его подошву, пронзило все тело и вышло из плеча.
Боль была такой оглушительной и невыносимой, что Салида начало рвать, а затем он погрузился во мрак, лишившись чувств и на пороге гаснущего сознания понимая, что этот мрак сменится другим, более глубоким и окончательным.
* * *
СВОБОДЕН ПОСЛЕ СТОЛЬКИХ ЛЕТ ЗАТОЧЕНИЯ. НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДЕН!
Он очнулся, испытывая чувство невыразимой горечи. Он долго пробыл без сознания, но это состояние не было похоже на бесчувствие, на падение в бездонную черную шахту. Скорее, он пребывал все это долгое время в самом эпицентре источника страданий, бурлящего жгучим огнем и исполненного ослепительным светом. В нем роились воспоминания, видения и образы безумия и сомнения. Но все же он был жив. Ад поглотил его и снова исторг из себя, как будто ни один черт не хотел заняться им, взять себе его душу.
Салид попробовал пошевелиться, но не смог этого сделать. Его ноги онемели. Он лежал, уткнувшись лицом в собственную блевотину. И сознание этого вызвало в его душе такое отвращение, что его, пожалуй, снова начало бы рвать, если на это нашлись бы силы.
То, что он остался в живых, Салид не мог назвать милостью судьбы. Внезапно он понял, что смерть не пощадила его, а просто посмеялась над ним. Это была та кара, которую Всевышний уготовил ему. Он не умрет смертью воина, а вынужден будет вести жизнь проклятого, влачить жалкое существование калеки, которого окружающие даже презирать не могут, а только жалеют. Жизнь, которая ожидала Салида, была сущим адом.
Тянулись бесконечные минуты. Салид лежал все так же неподвижно, пока вдруг не услышал странные звуки, похожие на отдаленный то замирающий, то вновь возобновляющийся вой или плач. Сначала Салид решил, что это какая-то сирена. А может быть, это был гул мотора или шум голосов? И вновь в душе Салида шевельнулось чувство, похожее на упрямство и непокорность судьбе. Он больше не задумывался над тем, сможет или нет добраться до обломков вертолета и достать оружие Салид вцепился руками в землю и попробовал подтянуться, проползти хотя бы несколько сантиметров Однако у него ничего не получилось. Он ощутил приступ такой жестокой боли в бедре, что невольно закричал. Несколько мгновений обе его ноги были будто охвачены огнем.
А затем Салид почувствовал, что рядом кто-то стоит Он с трудом разомкнул веки, поднял грязное лицо и взглянул на того, кто стоял рядом с ним.
И сразу все понял…
— Нет! — захрипел Салид. — Нет! Нет! Пожалуйста, пожалуйста, не надо!
Тот, кто стоял рядом, все так же молчал, не реагируя ни на слова Салида, ни на отчаянную мольбу в его глазах, ни на дикий ужас, охвативший раненого. Он просто смотрел на Салида своим проницательным взором, от которого, казалось, ничто не могло укрыться. Взгляд его древних, как мир, глаз проникал в самые тайные уголки души Салида, читал его самые сокровенные мысли. В мгновение ока он увидел всю жизнь Салида и разглядел то, о чем тот сам не знал или не желал знать.
Салид начал плакать.
— Шайтан, — всхлипывал он, — шайтан…
Он все повторял и повторял это слово. Салид попытался отвести в сторону глаза, чтобы не видеть этот страшный образ, но не смог этого сделать. Сама близость этого порождения преисподней сковала его. Он больше не мог ни пошевелиться, ни перевести дыхание, ни о чем-нибудь подумать.
Медленно, без всякой суеты Князь Мира Сего наклонился и — коснулся рукой раны на бедре Салида. И сразу же боль утихла, а вместе с нею исчез и страх. Вместо ужаса и паники Салид внезапно ощутил в своей душе пустоту. Вопреки собственной воле он поднял голову и взглянул в лицо стоявшего рядом с ним ужасного существа. Но ужас, испытываемый Салидом, тут же испарился.
Князь Мира Сего усмехнулся и произнес
— Встань и иди
И человек по имени Абу эль-Мот, Отец Смерти, тут же поднялся на ноги и торопливыми шагами направился в сторону заснеженного леса
Часть вторая
И многие… будут смотреть на
трупы их три дня с половиною, и не
позволят положить трупы их во гробы.
…Но после трех дней с половиною
вошел в них дух жизни… и великий
страх напал на тех, которые
смотрели на них.
Апокалипсис, 11:9,11

* * *
С солнцем что-то было не так. Его свет казался таким ослепительно ярким, что болели глаза, даже если человек не смотрел в упор на раскаленный добела шар, стоявший в небе. Однако, несмотря на это, оно не освещало землю. Все вокруг выглядело серым и тусклым, а тени больше не походили на настоящие тени: поскольку нигде не было по-настоящему светло, то нигде не было и по-настоящему темно. День и ночь стали похожими друг на друга, и создавалось такое впечатление, словно мир начал бледнеть и стираться. Возможно, вскоре день и ночь сольются в одно, в какой-нибудь воображаемой точке между Светом и Тьмой, и мир станет еще более серым и пасмурным, превратившись в огромную пустыню, в которой все потеряет значение, в которой исчезнут различия, в которой свет сольется с тьмой, добро со злом, радость со страданием. Возможно, именно таким и был настоящий ад, пугающий Бреннера своими видениями.
Это был не первый кошмар, привидевшийся Бреннеру. За три дня, проведенные здесь, он видел много жутких снов, каждый из которых был страшнее предыдущего. Чаще всего ему снился ад, конец света, Апокалипсис, Армагеддон, последняя битва между Добром и Злом. Но самое странное заключалось в том, что во время сновидения он понимал, что видит сон. И от сознания этого ему не становилось легче. Напротив, это придавало сну какой-то особый смысл, делало его более реальным. Сны были сами по себе совершенно абсурдными, лишенными всякой логики, но они казались предвестниками чего-то страшного, что должно было произойти.
Меркнущий, тускнеющий мир, по которому бродил Бреннер во сне, не был пуст. Он был населен. Хотя в нем не существовало зданий, улиц, дорог и рек, гор и лесов. В нем даже не было обыкновенного горизонта. Бреннер слышал глухой рокот, крики, шум. Он видел людей, убегающих от чего-то, некоторые из них падали на землю и корчились в предсмертных судорогах, закрывая голову руками. Что-то страшное надвигалось на них. В первый момент Бреннер не мог понять, что это было.
Но затем Бреннер разглядел: это были насекомые, полчища отвратительных ползущих тварей величиной с мизинец ребенка, однако выглядели они воинственно — словно боевые лошади средневековых рыцарей, закованные в броню, оснащенные острыми шипами и зубами. Они нападали на человека, впиваясь в свою жертву крохотными зубами, кололи ее шипами, расположенными на кончиках их искривленных хвостиков, вспарывали кожу и мышцы человека своими жесткими и острыми, как лезвие, крылышками, превращая человеческое тело в кровавое месиво.
Бреннер снова услышал страшный, грохочущий звук и обернулся. По земле, на которой корчились умирающие, стонущие люди, в его сторону во весь опор скакала конница. Бреннер не мог разглядеть всадников, но он знал, что их вид устрашил бы его, если бы он воочию их увидел. Сами лошади походили скорее на огромных черных чудовищ с львиными головами, из их ноздрей выбивалось пламя. От топота их копыт дрожала и стонала земля. А того, кто оказывался на их пути, они беспощадно затаптывали. Кони мчались прямо на него, и Бреннер знал, что это не случайно. В этом призрачном блекнущем мире он был всего лишь зритель: ни люди, ни саранча, похожая скорее на скорпионов и изводящая людей, не замечали его Но всадники явились именно по его душу. Если они его настигнут, он погибнет.
Они не настигли его. Бреннер наконец проснулся и оказался в мире, не многим отличавшемся от его сна. Здесь не было шума, криков, топота копыт, шелеста жестких чешуйчатых крыльев полчищ насекомых, однако этот мир тоже состоял из одних серых, тусклых тонов и был по-своему таким же пугающе отвратительным, как мир его сновидений, потому что от кошмара реальности не было избавления.
Врачи объяснили ему, что с ним происходит. Бреннер понял, откуда взялись все его страхи — а с ними и сны, в которые эти страхи воплощались.
Понимание этого, по мнению врачей, должно было помочь ему выздороветь. Но и в этом отношении действительность очень походила на те видения, которые мучали его в течение последних трех дней. Как в сновидениях сознание того, что все это снится, не помогало ему справиться со своим страхом и проснуться — точно так же понимание причин страха не помогало ему преодолеть его. Боли оставили его, но мрак не хотел отступать.
Бреннер попытался осторожно сесть. Движение до сих пор причиняло ему боль. Он сжал зубы и мужественно продолжал прилагать усилия для того, чтобы привстать и принять сидячее положение, опираясь на один локоть. Это все, что он мог себе позволить, поскольку ощущал себя гусеницей в коконе из бесчисленных проводов, шлангов, трубочек и бинтов, связывающих его по рукам и ногам. Но что касается спины, то она не причиняла ему беспокойства. То, что у него не было никаких переломов, врачи называли чудом — однако, когда Бреннер шевелился и чувствовал нестерпимую боль во всем теле, он начинал сомневаться в диагнозе докторов. У него было ранено плечо, но, упав с крутой лестницы, ведущей в подземелье, он остался цел — такому трюку позавидовал бы любой каскадер. Однако все его тело болело от ушибов, и казалось, что каждая связка получила растяжение. Он не просто был весь в синяках и кровоподтеках — его тело представляло собой один сплошной синяк
Во всяком случае, у Бреннера было такое ощущение.
Бреннер замер на несколько секунд, отдыхая, а затем медленно повернул голову налево — туда, где было окно. Он не мог разглядеть его и видел лишь более светлый прямоугольник на фоне вездесущих чуть брезжущих сумерек. Бреннера вновь охватила паника, но он постарался преодолеть свой страх. И это удалось ему — правда, на короткое время. То, что он не видел окна, могло происходить по ряду причин. Например, на улице могло уже стемнеть, или в этой комнате были опущены жалюзи. Кроме того, сегодня — в отличие от вчерашнего дня — он кое-что все же видел. Вчера он не мог разглядеть даже смутно белеющего прямоугольника. Значит, все происходило так, как и предсказывали врачи: зрение возвращалось к нему. Пусть медленно, но все же оно восстанавливалось. Пройдет еще несколько дней или, может быть, даже мучительных недель, и он опять обретет способность нормально видеть. Во всяком случае, Бреннер очень надеялся на это.
Должно быть, его попытка переменить позу всполошила медицинских работников, потому что через несколько секунд дверь с негромким скрипом открылась, и через мгновение сумерки, в которых он теперь постоянно пребывал, осветились смутным мерцанием — в них возникло белое размытое пятно.
— Господи, что вы опять здесь устраиваете? Вам же нельзя вставать! А вы знаете, который теперь час? — это был голос медицинской сестры, дежурившей по ночам. Бреннер до сих пор ее еще ни разу не видел. И у него вызывало удивление то, как быстро все остальные чувства начали компенсировать утраченную функцию зрения. В часы бодрствования потерявший зрение Бреннер с особой “полнотой, непредставляемой им раньше, воспринимал звуки, с наслаждением осязал предметы.
Но особенно полно и явственно он ощущал боль.
— Нет, я этого не знаю, — ответил он. — Мне трудновато следить за временем по часам. Мои часы со светящимся циферблатом, по всей видимости, испортились.
— Вы очень остроумно шутите, — заметила дежурная медсестра и, подойдя к больному быстрым твердым шагом, вновь бесцеремонно уложила его на постель, так что голова Бреннера утонула в прежней вмятине на подушке, оставленной ею. — Если вы хотите знать, сколько сейчас времени, то я вам скажу: сейчас начало четвертого утра. То есть, по существу, еще три часа! Три часа утра. Почему бы вам еще немного не поспать?
Бреннер хотел ответить что-нибудь в ироническом духе, но не нашелся что сказать. Он чувствовал себя очень усталым, однако Бреннер хорошо понимал, что не сможет уснуть. Господи, неужели он действительно находится здесь всего три дня? Ему казалось, что он лежит в этой палате уже три месяца.
— Вам скучно, да? — спросила сестра. Бреннер не был уверен, действительно ли в ее голосе было сочувствие или ему это показалось, потому что он хотел это услышать. — Я могу это понять. Иногда для меня время тоже тянется слишком долго. Очень плохо, когда ничего не видишь. Нельзя ни почитать, ни посмотреть телевизор…
— Вы могли бы мне, по крайней мере, принести радио, — заметил Бреннер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53