А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Внизу в гостиной я столкнулся со служанкой – она вытирала пыль со столов. Девушка подняла глаза, но тут же поспешила их опустить.
На улице едва солнце тронуло маску, как она засветилась. Я поднял ее перед собой на расстояние вытянутой руки и поднес к лицу, но надеть не отважился. Вместо этого я побежал по лабиринту улиц, позволив свету маски вести меня. Там, где маска сияла ярче, я поворачивал, если же она тускнела, возвращался – да, конечно, это была игра света и теней, но одновременно и знаки свыше указывали мне дорогу.
Я очутился на громадной площади, которую видел накануне ночью. Теперь она была пуста, лишь несколько торговцев разбили на ней свои палатки, ватага оборванных детишек носилась от одной кучи мусора к другой, как стайка скворцов, трое или четверо пьяниц спали на скамейках, а один-единственный солдат неторопливо прохаживался перед городскими воротами, положив пику на плечо, как удочку. В центре площади возвышался грандиозный фонтан – каменный колосс, одетый в каменные листья, стоял по колено в воде и держал в руках две каменные рыбы – из их раскрытых ртов били струи воды.
Со скрещенными на груди руками, прижав к себе маску, я медленно прошел по краю площади, поначалу вздрагивая, когда эхо доносило до меня звук моих шаркающих шагов. Я направился к дальнему храму, посвященному Бель-Кемаду, Богу Смирения, который дарует прощение, приносит мир и зимние дожди. На ступенях храма отдыхали громадные стаи птиц, посланцев бога. Я осторожно прошел между ними, стараясь не вспугнуть их. Они тихо расходились в стороны, но не взлетали.
Пока я в замешательстве топтался перед массивной бронзовой дверью, рядом со мной неожиданно возник высокий тощий мужчина. Я и не заметил, как он подошел. Я повернулся и увидел необычайно гладкое желтовато-серое лицо над белой хламидой с кроваво-красными пятнами; он носил ее без пояса, и на утреннем ветру она хлопала, как парус, еще не наполнившийся ветром.
Его голос был высоким и нежным, как женский.
– Мальчик мой, пока ты не можешь войти. Еще не пришло время.
Я поднял вверх серебряную маску. Глаза у него вылезли из орбит, и он высоко и коротко взвизгнул, совсем как девчонка.
– Гдеты это взял? – прошептал он.
– Отец принес мне ее во сне. Он оставил ее мне. Незнакомец сотворил рукой какой-то знак, а затем взял ключ и отпер двери храма, слегка приоткрыв левую створку так, что в нее с трудом мог протиснуться человек. Он жестом велел мне войти, но сам за мной не последовал. Мне показалось, что он остался стоять в дверях, глядя мне вслед, но я так ни разу и не оглянулся.
Вначале мне, ослепшему в кромешном мраке, показалось, что я очутился в необъятной пещере, невероятно тихой, навевающей какое-то умиротворение, и я даже решил, что из ее глубин медленно восходит ласковое солнце. Но это оказалось простой игрой света. Когда мои глаза привыкли к темноте, я различил круглое отверстие в куполе храма, а под ним – слегка склоненную массивную голову бога и сгорбленные плечи, сплошь покрытые спящими птицами. За статуей располагались бронзовые ставни, которые вскоре должны были открыться, чтобы выпустить птиц наружу. Но пока птицы сидели на Бель-Кемаде, заменяя ему одеяние, – они облепили его мраморные плечи, колени, сгрудились у ног…
Я медленно проскользил по отполированному до зеркального блеска полу между тысячами молчаливых птиц и преклонил колени перед стопами статуи, где мерцала одна-единственная, поставленная кем-то по обету свеча. Маску я положил на пол, чтобы Бель-Кемад как следует рассмотрел ее.
Я обратился к богу и долго говорил с ним, но не молился, как это принято, а просто рассказывал ему обо всем, что произошло со мной, словно выбрал его своим советчиком вместо советчиков-людей, которых у меня никогда и не было. Я рассказал ему, что не понимаю, чего хочет отец и почему он постоянно возвращается ко мне. Я объяснил ему, что одновременно и люблю, и ненавижу собственного отца, который убил мою мать и сестру, но который в самую последнюю минуту всегда пытался дотянуться до меня, чтобы спасти от того, во что сам меня втянул, словно подобный результат был для него скорее поражением, чем победой.
В конце я попросил Бель-Кемада простить отца, даровав ему покой.
Но бог так и не заговорил, во всяком случае, не обратился ко мне. Свет под сводом постепенно становился все ярче и ярче, и как только солнечные лучи коснулись скульптуры, раздался глухой скрежещущий звук, похожий на стон который, казалось, исходил из самого Бель-Кемада, и вскоре весь храм задрожал, а пол завибрировал.
Резкие удары, лязганье тяжелых металлических цепей, с грохотом разматывающихся на лебедке… Я поднял взгляд и остолбенел – ставни в куполе раскрылись, заполнив все пространство ярким дневным светом. Птицы взлетели, все одновременно, и воздух наполнился хлопаньем крыльев и какофонией криков, слившихся в единую песню без слов. Птицы покружили вокруг головы божества, подобно пчелиному рою, вылетели через окна и исчезли в небе.
Снова тишина… Только перья кружатся в воздухе… Я неподвижно сидел с серебряной маской на коленях, готовый предложить ее в дар богу, если он нагнется и возьмет ее. Прошло уже много времени, прежде чем я понял, что двери у меня за спиной открылись, и в них, перешептываясь и показывая на меня, толпятся люди, сдерживаемые безбородыми мужчинами в белых мантиях с красными пятнами. Скоре всего, это были священники.
Я оставил серебряную маску на полу для того, чтобы бог поразмыслил над ее судьбой, поднялся и направился к дверям. Стоявшие сзади подпрыгивали, чтобы получше рассмотреть меня. Но оказавшиеся впереди в испуге подались назад. Толпа разделилась, и я вышел на ступени храма. Поднялся ропот, как от наступающей волны прилива, – вся площадь была заполнена людьми, совсем недавно спешившими по своим делам, но теперь собравшимися группами и что-то оживленно обсуждающими: речь, несомненно, шла о только что случившемся чуде. Все новые и новые зрители подтягивались к храму, и многие из них смотрели на меня в ожидании. Кто-то в первых рядах упал на колени.
Жрец с женским голосом встал рядом со мной и спросил:
– О, чудотворец, какое вас посетило видение?
Я не мог сказать ему правды, признаться, что я не святой, не чистый душой белый маг и что у меня вообще не бывает видений, а черный маг, преступник-чародей, из тех, от кого следует держаться подальше, из тех, кого лишь используют сильные мира сего, из тех, кого даже невозможно полностью уничтожить, и что боги не слышат молитв чародеев.
– Скажи им, что все будет хорошо, – ответил я.
– Мудрец, но на тебе была серебряная маска Безликого Царя, Взвешивающего Души, назначенного судьей самим Сюрат-Кемадом. Ты должен был узнать нечто большее.
– Да… но… я не могу сейчас открыть этого.
Я сошел по ступеням в толпу, изо всех сил стараясь, чтобы мое лицо осталось столь же холодным, как и отцовская маска. Над площадью пронесся вздох, и огромная толпа расступилась передо мной. На другом конце площади меня ждала Тика. Как только она выбралась из гущи народа и побежала ко мне, раздались крики, но никто не попытался остановить ее. Подбежав ко мне, она вцепилась в мою руку.
– Что случилось? – спросила она, когда мы тронулись в путь, а толпа двинулась за нами на некотором отдалении, с трудом втискиваясь в узкие улочки.
– Мне приснился сон. Отец снова приходил ко мне. Он часто делает это. Я не понимаю, чего он хочет.
– Ах!
– Твоя мать, должно быть, удивилась, обнаружив, что я ушел.
– Когда мы увидели, что твоя комната пуста, окно открыто, а в воздухе стоит запах…
– Вы решили, что я мертв.
Потупив взгляд, она кивнула. Наконец она решилась сказать:
– Хуже того… Мы подумали, что ты был мертв все это время, как отец.
Остановившись, я притянул ее к себе.
– Чей? Твой или мой?
В тот же день мы уплыли из Тадистафона на судне, добравшись до берега в двух паланкинах. В первом восседала госпожа Хапсенекьют, облаченная в роскошное платье со множеством драгоценностей и блестящей золотой короной на голове. Она сидела абсолютно неподвижно, лишь слегка покачиваясь в такт движению паланкина, словно идол какого-то божества.
Но все взоры были устремлены на меня. Люди оборачивались мне вслед. Мне кажется, они ждали чуда или знамения, но ничего так и не произошло. Мы с Тикой ехали во втором паланкине с задернутыми занавесками. Множество священников в бело-красных одеяниях шли у нас по бокам, сдерживая толпу.
Хорошенько рассмотрев все это, я шепнул Тике:
– Мы бы не смогли принять стольколюдей прошлой ночью.
Она сидела глубоко в тени, одетая в старое платье.
– Мама прекрасно умеет все организовывать.
Неожиданно в наш паланкин просунулась рука. Занавески раздвинулись – там оказалась старуха, еле поспевавшая за нами. Я пожал ей руку. Наши взгляды встретились. Вначале она казалась испуганной, но затем в ее глазах засветилась безграничная благодарность. Под крики толпы священники оттащили ее прочь.
Я плотно задернул занавески, придержав их рукой.
– И что же сделалатвоя мать?
– Она рассказала всем, что ты – пророк и целитель, что в Стране Тростников ты сотворил множество чудес и что этим утром бог призвал тебя в свой храм, потому что хотел пообщаться с тобой, как со старым другом, который в этом городе проездом. Ты же у нас на короткой ноге с богами.
– Но ведь все это ложь.
Тика фыркнула:
– Ложь, но полезная.
– Значит, люди платили ей деньги? За что?
Мне показалось, я вывел ее из себя, возможно, даже рассердил.
– Секенр, ты так наивен. О чем ты думаешь? Это же прекрасно, когда тебя считают одним из первых сподвижников нового святого, в особенности, если он друг благородной госпожи, которая когда-то была столь могущественна, да и скоро вновь станет таковой.
Да, Тика многое переняла от своей матери, госпожи Неку. Тогда мне стало это очевидно. Даже наивный Секенр смог разглядеть ту же твердость, ту же отреченность под маской роли, которую она играла. Этот человек не только способен солгать, но может и претворять свою ложь в жизнь, если сочтет это необходимым. Такой она мне не слишком нравилась, и я поспешил отодвинуться от нее в противоположный конец паланкина.
Но потом, на реке, она сама подошла ко мне. Мы плыли на большой барке по течению. Паруса на напоминавших пальмовые стволы мачтах вяло хлопали в почти неподвижном воздухе. Спустились сумерки. Здесь Великая Река сильно виляла из стороны в сторону, как часто бывает сразу перед дельтой, и расширялась настолько, что, казалось, солнце садится прямо в воду, а с севера на юг, до самого горизонта, простирается одна лишь река.
Я сидел лицом к поручню, свесив ноги над водой. Хотя на судне было больше сотни других пассажиров: знать, возвращавшаяся в столицу, богатые купцы, знаменитости из многих прибрежных городов, я чувствовал себя страшно одиноким. Эта часть кормы была огорожена деревянными ширмами, что вполне соответствовало целям госпожи Хапсенекьют, пожелавшей на какое-то время сохранить мое присутствие в тайне.
Тика присела сзади и тронула меня за плечо. Я не стал оборачиваться. В течение нескольких минут никто из нас не произнес ни слова. С палубы доносились музыка и смех. Я смотрел на заходящее солнце и на бесконечную водную гладь.
– Все чародеи предпочитают одиночество, Секенр?
Я наклонился вперед, положив подбородок на гладко отполированные перила.
– Не знаю.
Она плавно проскользнула у меня за спиной и тоже уставилась на воду. Мы были совершенно одни. Я представил, что мы очутились в самом вначале времен и извергаемся из пасти Сюрат-Кемада: лишь Тика, я сам и бесконечное множество темной воды.
– Мама не может понять тебя, Секенр.
– Да? А разве по замыслу я не должен быть таинственным? Разве не в этом состоит вся идея?
Она взяла мою руку в свои ладони.
– Пожалуйста, не сердись на нас.
– Я не сержусь.
Она улыбнулась.
– Но это так.
Я повернулся к ней, не поднимая головы с поручня.
– Я совсем не такой, каким вы представляли чародея, ведь так?
– Иногда ты именно такой. Прошлой ночью ты говорил другимголосом, полностью утратив свой акцент. Ты сам-то понял это, Секенр? Я постоянно слышу говор Страны Тростников в каждом твоем слове. Ты называешь богов Кемад. Мы же в Дельте произносим это имя как Хемад. Но прошлой ночью ты говорил, как один из нас. А еще был случай на реке, когда мы впервые встретились с тобой, и ты совсем не мог говорить на нашем языке, пока не поспал – ведь ты ушел спать? – и не проснулся. Ты выучил все слова, но Секенр произносил их, как житель Страны Тростников. Прошлой ночью ты не был Секенром.
– Значит, иногда я бываю настоящим чародеем. Я могу показывать разные фокусы. Ведь именно этого вы от меня ожидаете?
Она обняла меня.
– Этого хочет мама. Да. Ей нужен такой чародей. Но я вижу еще и маленького мальчика, одинокого и испуганного.
Я вырвался из ее рук. Она либо была неискренней, либо решила опекать меня. Мне не хотелось ни того, ни другого.
Так что мы снова сидели в тишине. Но теперь стало совсем темно, и отражения звезд рябили в черной, как тушь, воде. Один раз громадная сова спикировала прямо на нас, словно хотела поймать барку, и ее круглая голова напоминала крошечную луну. Но в последний момент она круто свернула в сторону.
За нами снова раздались музыка и смех. Один раз я оглянулся и заметил гирлянду бумажных фонариков, протянутую между мачтами. Должно быть, один из богачей веселился. В такт музыке хлопали.
– Секенр?
– Что?
– А что ты любишь делать, когда не занимаешься тем, чем обычно заняты чародеи?
– Не знаю.
Она нагнулась ко мне и начала нежно поглаживать пальцем мою щеку. Я напрягся, но не отодвинулся.
– Подумай. Ну, должно же быть что-нибудь такое…
– Ну, мне нравится… раскрашивать.
Она не поняла.
– Ты хочешь сказать – зажигать цветные огни?
– Нет. – Я повернулся к ней и жестом изобразил, как развертываю лист бумаги и работаю кистью. – Я рисую. Я хотел сказать… раскрашиваю буквы. Занимаюсь каллиграфией, иллюстрирую книги. Прежде я работал над одной рукописью…
– И это все? Ты сидишь у себя в комнате в одиночестве и изображаешь значки на листе бумаги? И этому ты хочешь посвятить всю свою жизнь?
– Да, – мечтательно протянул я. – Очень хочу. Это было бы просто прекрасно.
Она вздохнула и вновь стала смотреть на воду.
– Но ведь жизнь этим не ограничивается. Ты знаешь об этом?
Она вела себя очень странно. Я не понимал, к чему ведут ее вопросы.
– А у тебя есть друзья, Секенр? Хоть кто-нибудь?
Я тщательно обдумывал ее вопрос прежде чем ответить:
– Нет.
Она замолчала, словно мои слова поразили ее до глубины души, и снова взяла меня за руку.
– Значит, чародей не можетиметь друзей?
– Да, мне так кажется.
Она прильнула ко мне и нежно поцеловала в щеку.
– А я в этом совсем не уверена.
Я не нашелся, что сказать, поэтому просто промолчал. Долгое время мы сидели молча. Я почувствовал, что потею. Пот выступил у меня под мышками. Позади, за ширмами, смех, танцы и аплодисменты сменились хором труб и тяжелым барабанным боем. Но меня совершенно не волновало, что там происходит.
В темноте во время нашего одинокого бодрствования все, что я знал об этом мире, вся моя жизнь, все стершееся и потускневшее в памяти, безжалостно пронеслось передо мной. Мне многое вспомнилось: детские игры, люди, которых я знал, когда-то сказанные слова, но ярче всего – отцовская бабочка, которую он сделал из дерева и проволоки и оживил с помощью волшебства, когда я был совсем маленьким; какой красивой и нежной она была и как я плакал, когда она умерла, и свет померк на ее крылышках.
Просунув руки между столбиками поручня, я плотно сжал ладони, а потом развел их – там сидела крошечная огненная бабочка с золотисто-белыми крыльями, окаймленными по краям ярко-красными полосками.
Тика смотрела на нее широко открытыми глазами – ее рот тоже раскрылся в беззвучном возгласе изумления.
– Это тебе, – сказал я.
Она протянула руку.
– Нет. Пусть она сама прилетит к тебе.
Бабочка робко поднялась в воздух, чуть отлетела во тьму, затем вернулась обратно и, облетев несколько раз вокруг головы Тики, сверкая, приземлилась ей на лоб.
– О! Она теплая.
– Не бойся, она не обожжет тебя.
Так мы и сидели, а бабочка то складывала, то открывала свои крылышки. Вскоре мы прижались друг к другу; Тика заснула, положив голову мне на колени, а я разглядывал бабочку, пересевшую на ее щеку. Так я и просидел всю ночь, а в сером свете утра бабочка потускнела и растаяла.
Наше дальнейшее путешествие показалось мне тщательно продуманным и подготовленным турне по Нижней и Внутренней Гегемонии, прерывавшимся на несколько дней или даже недель в крупных городах, расположенных между Тадистафоном и Дельтой: в Акхносфоне, Горадасе, Моракисфоне, Дэр-эс-Ирраде и других. Госпожа Хапсенекьют завела собственный двор, словно была царицей, и временами особо отличившимся фаворитам дозволялось повидаться со мной.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51