А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- Что означает этот маскарад, мошенник? - прохрипел доктор Ли.
- Вы говорите - маскарад, сэр? - усмехнувшись, ответил Томас. - Если
так, то, значит, из-за таких маскарадов попы жгут на кострах женщин в
нашей веселой Англии. Сюда, люди добрые, сюда! - загремел он во весь
голос. - Поглядите-ка на сатану во плоти. Вот его рога. - И он поднял их
так, чтобы все видели. - Когда-то они красовались на голове у козла вдовы
Джонсон. Вот хвост; немало мух согнал он с живота одной монастырской
коровы; вот страшная харя, я ее смастерил, размалевав красками кусок
пергамента. Вот грозные вилы, которыми окаянных грешников загоняют туда,
где пожарче; сколько угрей поймал я этим трезубцем там, в заводи! Имеется
у меня в мешке и еще одна штучка - адское пламя; лучше всего оно
получается из серы, смешанной с маслом, подсохшим на очаге. Живо сюда,
задарма поглядите на черта в полном параде!
Толпа начала возвращаться, сперва с опаской, потом люди стали брать у
него из рук вещи, которые он им протягивал, ощупывали их, пока, наконец,
сперва один, другой, а затем уже все не расхохотались.
- Нечего ржать! - заорал Болл. - Что тут смешного, когда благородные
леди да и другие, чья жизнь кое-кому дорога, - и он взглянул на Эмлин, -
едва не изжарились, как сельди, только потому, что одному бедняге пришло в
голову повалять дурака и нарядиться в шкуру, чтобы не замерзнуть, да
вдобавок нагнать страху на злодеев. Слушайте вы все: это я морочил людям
голову. Это я вельзевул [вельзевул - то же, что и дьявол] да заодно и
призрак сэра Джона Фотрела. Я зашел в часовню обители через известный мне
потайной ход, спас вот этого младенца от гибели и так напугал убийцу, что
она угодила прямо в ад; да, да, ряженый черт отправил ее к настоящему.
Зачем я все это сделал? Чтобы защитить невинных и покарать злодея во всей
его гордыне. Но злодей схватил невинных, а те не сказали ни слова, чтобы я
не пострадал вместе с ними, и... ну, бог мой, остальное все знают! Еще
немного, совсем немного, и дело бы плохо кончилось. Но я вовсе не такой
дурень, каким притворялся много лет. К тому же у меня был добрый конь и
тяжелый топор, а тут, в блосхолмской округе еще немало верных сердец; и
вот вам доказательство: славные парни, что сейчас полегли мертвыми. И по
земле ходят ангелы, хоть, правда, с виду они на ангелов не похожи. Вот
один из них, а вот и другой. - Тут он указал пальцем сперва на толстого,
напыщенного комиссара, а затем на растрепанную настоятельницу и добавил: -
А теперь, сэр комиссар, за все, что я совершил во имя справедливости,
прошу прощения у вас, ибо как на мне красовались чертовы рога и копыта,
так вы ныне облачены величием и милосердием самого короля. Иначе аббат и
его наемные палачи, которые считают себя господами и над королем и над
народом, прикончат меня за все это, как прикончили немало людей и получше.
Потому простите меня, ваше всемогущество, простите! - И он бросился перед
ним на колени.
- Прощаю тебя, Болл, именем короля прощаю, - ответил Ли: титулы и
звания, которые так щедро расточал ему хитрый Томас, польстили ему гораздо
больше, чем можно было подумать.
- Я, комиссар его милостивого величества, объявляю, что за все
сделанное тобой, а также начатое, но недоделанное ты никакому взысканию не
подлежишь и против тебя не может быть возбуждено уголовное или гражданское
дело, о чем мой секретарь составит тебе бумагу. Ну, славный парень,
вставай, но не рядись больше в перья сатаны - не то, пожалуй, он покажет
тебе и когти свои и клюв - это ведь не такая птичка, которую можно
дразнить. Давайте-ка сюда этого испанца Мэлдона. Мне надо сказать ему
кое-что.
Стали искать и тут и там, но аббата обнаружить не удалось. Солдаты
клялись, что они не спускали с него глаз, даже когда старались улепетнуть
от черта, однако он, несомненно, исчез.
- Мерзавец от нас ускользнул! - прорычал комиссар, побагровев от
ярости. - Разыскать его и схватить! Мой приказ дает на это право любому.
Начинайте охоту. Я иду в аббатство, - может быть, лиса укрылась в свою
нору. Пять золотых крон тому, кто поймает этого лицемера и предателя.
Теперь все, ревностно стараясь показать свою преданность королю и
заработать кроны, разбрелись на поиски, так что три "ведьмы", Томас Болл,
мать Матильда и монахини очутились почти в полном одиночестве и стояли,
глядя друг на друга и на лежащих кругом убитых и раненых.
- Пойдемте в обитель, - сказала мать Матильда. - По солнцу я вижу,
что наступает время вечерней молитвы, и, видимо, никто нас трогать не
станет.
Томас подошел к ее лошади, которая паслась неподалеку, и подвел ее к
настоятельнице.
- Ну нет, друг мой, - решительно вскричала та, - пока я жива, видеть
не хочу эту зловредную скотину. Теперь я буду ходить пешком, а там пусть
меня носят. Дарю тебе этого коня. Он мой, за него заплачено. Сестра, подай
мне руку.
- Хорошо я поработал, Эмлин? - спросил Болл, подтягивая подпругу.
- Не знаю, - ответила она, искоса глядя на него. - Сперва ты
праздновал труса, так что нас едва не сожгли за твои дела, ну, а потом,
что и говорить, обрел разум. Впрочем, если верить тебе, ты его никогда не
терял. Повадки твои тоже переменились, вон тот подлец капитан узнал, что
ты умеешь обращаться с топором. Так что давай, парень, об этом больше не
говорить; по правде сказать, аббат и его шпионы были жестокие хозяева и
сломили твой дух своими епитимьями да разговорами об адских мучениях.
Ладно, помоги моей госпоже сесть на лошадь, она совсем обессилела, а мне
дай опереться на твое плечо. Стоять у столба нелегкое дело.
У Сайсели сохранились лишь очень туманные и путаные воспоминания о
второй половине этого дня. Помнилось ей, что в церкви служили
благодарственный молебен, и хотя уста ее почти не шептали молитв, сердце
зато было преисполнено благодарности. Помнилось и то, что добрая сестра,
которая снабдила их прядками из веревки святой Екатерины, получая обратно
сохраненные заботливо реликвии, уверяла Сайсели и Эмлин, что спаслись они
исключительно благодаря им. Помнилось, что она принимала какую-то пищу и
давала мальчику грудь, а затем все исчезло до следующего утра, когда она
проснулась и увидела, что солнце заливает ту самую комнату, из которой их
вчера вывели, чтобы предать самой мучительной смерти.
Да, она проснулась и увидела, что рядом с нею Эмлин приводит в
порядок ее одежду, как она делала в течение многих лет, и тут же на ярком
солнце лежит ее мальчик и радостно лепечет, в блаженной своей невинности
даже не ведая о миновавших ужасах. Сперва ей показалось, что она видела
очень страшный сон, но постепенно вся правда дошла до ее сознания, и она
невольно задрожала - да, теперь, когда вся тяжесть свалилась с ее сердца,
она побледнела и задрожала, как осина на ветру.
О, если бы лошадь Томаса Болла обессилела на пять минут раньше, она,
в чьих жилах сейчас так горячо билась алая кровь, была бы теперь лишь
грудой обгорелых костей. А если бы вера оставила ее и она уступила аббату,
так что ему не пришлось бы тратить время на уговоры у костра, Болл тоже
явился бы слишком поздно.
Когда они позавтракали, их вызвали к настоятельнице, которая хотела
поговорить с ними у себя в комнате. Они отправились к ней, с радостью
ощущая, что их уже не держат под замком и они могут ходить куда угодно, и
застали ее сидящей в высоком кресле; все тело у нее болело, и она не в
состоянии была двинуться. Сайсели подбежала к ней, опустилась на колени и
поцеловала ее, а настоятельница благословила молодую женщину левой рукой,
так как правую стерла себе о поводья.
- А ведь, по правде говоря, Сайсели, - сказала она, улыбаясь, - это
мне бы следовало стать перед тобой на колени, если бы у меня хватило сил.
Теперь мне все рассказали, и, выходит, велика твоя вера.
- Да, правда, матушка, - коротко ответила Сайсели, ибо об этих вещах
ей не хотелось распространяться, да и впоследствии она не любила много о
них говорить, - все исполнилось благодаря вам.
- Дочь моя, я ведь оказалась только орудием; ну, да оставим пока
разговоры обо всех этих святых делах. Может быть, потом ты мне о них
расскажешь подробнее, а пока обратимся к делам мирским, которые не очень
хороши. Твое освобождение куплено было довольно дорогой ценой, дочь моя:
этот грубый и безбожный человек, королевский ревизор, сказал мне по дороге
сюда, что наша обитель будет закрыта, ее земли и доходы перейдут в казну,
а мне и моим сестрам придется на старости лет пропадать с голоду. По
правде сказать, для того чтобы он согласился сюда приехать, я вынуждена
была сама составить ходатайство об обследовании монастыря и подписать его.
Теперь ты видишь, как сильно я люблю тебя, моя Сайсели.
- Матушка, - ответила она, - этого не должно, не может быть.
- Увы, дитя мое, что ты тут сделаешь? Эти ревизоры да и те, кто их
посылает, жадный народ. Я слышала, что они повсюду отбирают земли и
имущество у таких монахов и монахинь, как мы, и если уж очень повезет,
кое-кто из монахов получит жалкое пособие на хлеб насущный. Когда-то у
меня были свои средства, но они все ушли на выкуп фермы в долине, которую
захватил аббат, и на то, чтобы удовлетворять его дальнейшие
вымогательства.
- Послушайте, матушка. У меня есть богатство, спрятанное, я сама
хорошо не знаю где, но Эмлин знает. Оно принадлежит только мне - это
семейные драгоценности Карфаксов, перешедшие ко мне от матери. Из-за
них-то мы и попали на костер: в обмен на сокровище аббат предлагал нам
жизнь, а когда было уже слишком поздно, то более легкий конец, чем смерть
от огня. Но я не позволила Эмлин раскрыть ему тайну: какое-то предчувствие
было у меня, и теперь я знаю, что поступила правильно. Матушка, мы
продадим эти камни и выкупим вашу землю, а может быть, и добьемся у его
королевской милости разрешения не закрывать вашу обитель, так чтобы вы с
прочими сестрами могли жить в ней и служить богу, как это делалось на
протяжении многих поколений. Даю вам клятву от своего имени, от имени
моего сына, а также и мужа, если он жив.
- Но если твой муж жив, милая моя Сайсели, ему, возможно, понадобится
это богатство.
- Нет, матушка, он его не получит - разве что встанет вопрос о его
жизни, свободе или чести. Да и сам он, узнав, что вы сделали для меня и
нашего ребенка, с радостью отдаст вам его и все, что у него самого есть;
да он будет считать это своим долгом.
- Хорошо, Сайсели, во имя божие и от своего собственного имени -
благодарю тебя. Посмотрим еще, посмотрим! Только берегись, чтобы доктор Ли
не узнал об этом сокровище. Но где оно спрятано, Эмлин? Не бойся открыть
мне тайну; неплохо будет, если ее узнает кто-нибудь, кроме тебя, а я
думаю, что опасность для вас миновала.
- Да, скажи, Эмлин, - сказала Сайсели. - Я раньше не расспрашивала
тебя, опасаясь своей собственной слабости, но теперь мне любопытно. Здесь
нас никто не услышит.
- Хорошо, госпожа, я тебе скажу. Помнишь, в тот день, когда сгорел
Крануэл, мы искали убежища в центральной башне, откуда я унесла тебя,
бесчувственную, в подземелье? Там мы пролежали всю ночь; и, когда ты была
без сознания, я все время ощупывала пальцами стену, пока не обнаружила,
что один камень от времени и сырости расшатался, - за ним оказалось пустое
пространство. В этой дыре я и спрятала драгоценности; они лежали у меня на
груди, завернутые в шелк. Потом я заполнила дыру мусором, собранным с
полу, и положила на место камень, укрепив его кусками извести. Это третий
камень, если считать от восточного угла, во втором ряду над полом. Туда я
их положила, и там они лежат и поныне. Никто их в стене не обнаружит,
разве что башню разрушат и сравняют с землей.
В это мгновение раздался стук в дверь.
Когда Эмлин открыла ее, вошла монахиня и сказала, что королевский
ревизор хочет побеседовать с настоятельницей.
- Пусть он зайдет ко мне, - я ведь не могу двигаться, - сказала мать
Матильда. - А вы, Сайсели и Эмлин, побудьте со мной, при таком разговоре
не плохо иметь свидетелей.
Минуту спустя появился в сопровождении своих секретарей доктор Ли; он
был пышно разодет и тяжело дышал, так как ему пришлось подняться по
лестнице.
- К делу, к делу, - произнес он, не успев даже как следует ответить
на приветствие настоятельницы. - Монастырь ваш секвестрирован по вашему
собственному ходатайству, сударыня, поэтому мне незачем заниматься
предварительным обследованием. Впрочем, я готов признать, что, по всем
данным, слава у него неплохая: никаких скандальных историй о нем
неизвестно - может быть, потому, что все вы уже вышли из возраста, когда
занимаются шалостями. Предъявите-ка теперь все документы, акты на владение
землей и данные по доходам от аренды, чтобы я мог принять их от вас по
должной форме и объявить о закрытии обители.
- Сейчас я за ними пошлю, - смиренно ответила настоятельница, - а
пока скажите же мне, что нам, бедным монахиням, теперь делать? Мне
шестьдесят лет, и сорок из них я прожила в этом доме. Среди сестер тоже
нет молодых, а некоторые еще старше меня. Куда нам деваться?
- Живите в миру, сударыня. Вы найдете, что там неплохо и для всех
места хватает. Бросьте гнусавить молитвы, откажитесь от грубых суеверий -
да, кстати, не забудьте передать нам все ценные ковчежцы для мощей и
другие папистские эмблемы, отлитые из драгоценных металлов, которые у вас
имеются, - и ступайте в широкий мир. Выходите замуж, если сможете найти
мужей, занимайтесь полезными ремеслами. Делайте, что вам вздумается, и
благодарите короля, который освобождает вас от бремени нелепых обетов и из
плена монастырских стен.
- Вы даруете нам свободу умирать с голоду. Понимаете ли вы, сэр, что
делаете? Сотни лет жили мы в Блосхолме и в течение ряда поколений молились
богу о душах людей и заботились о их земных нуждах. Никому мы не делали
зла, а все, что получали от своей земли или от благочестивых деятелей,
раздавали щедрой рукой, ничего себе не оставляя. Множество бедняков
питалось у наших ворот, мы ухаживали за больными, обучали детей. Часто мы
отказывали себе во всем, чтобы побольше раздавать. Теперь вы гоните нас из
обители на верную гибель. Если на то воля божия, ничего не поделаешь; но
что будет с бедняками Англии?
- Это, сударыня, дело Англии и ее бедняков. Теперь же, как я вам уже
сказал, времени у меня мало. Я тороплюсь в Лондон доложить об этом вашем
аббате: он настоящий мерзавец и я многое разузнал о его злодейских кознях.
Поэтому прошу вас поскорее послать кого-нибудь за документами.
В этот миг вошла монахиня, неся поднос с печеньем и вином. Эмлин
приняла его от нее и, налив вина в кубки, предложила ревизору и
секретарям.
- Славное вино, - сказал он осушив кубок, - весьма благородное вино.
Вы, монашки, приготовляете самые лучшие наливки. Пожалуйста, не забудьте
включить его в инвентарь. Вы, милая моя, кажется, одна из тех, кого этот
аббат намеревался сжечь? Да, да, а это ваша хозяйка, госпожа Фотрел или
госпожа Харфлит? Мне как раз надо сказать ей два слова.
- Я к вашим услугам, сэр, - сказала Сайсели.
- Так вот, сударыня, вы и ваша служанка избежали костра, к которому,
насколько я мог судить, вас приговорили без каких-либо оснований. Однако
осудил вас компетентный духовный трибунал, и его решение остается в силе,
пока король не дарует вам прощения, если ему угодно будет это сделать.
Поэтому, я полагаю, что вам следует ожидать здесь его волеизъявления.
- Но сэр, - сказала Сайсели, - если добрым сестрам, приютившим меня,
придется уйти отсюда, как же мы сможем жить в их доме одни? Вы, однако,
говорите, что я не должна его покидать; и действительно, если бы даже мне
и можно было его покинуть - куда я пойду? Дом моего мужа сожжен, мой
собственный дом захвачен аббатом. С другой стороны, если я и здесь
останусь, он тем или иным способом погубит меня.
- Мерзавец скрылся, - сказал доктор Ли, почесывая себе подбородок.
- Да, но он возвратится или же пришлет кого-либо из своих людей, а вы
сами знаете, сэр, что эти испанцы злопамятны; я же долго с ним враждовала.
О сэр, я молю короля оказать покровительство моему ребенку и мне, а также
Эмлин Стоуэр.
Комиссар продолжал почесывать подбородок.
- Вы можете дать ценные показания против этого Мэлдона - не так ли?
- Да, - вмешалась Эмлин, - такие, что его можно будет десять раз
повесить;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34