А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

"Я люблю ее!" - но сказать: "Хотел бы ее любить!" - я вправе. И, предположив на минуту, что фрау Юлика Штиллер-Чуди перестанет считать меня своим пропавшим супругом, я посмею сказать себе: "Почему бы нет?" На днях она вернется, судя по краткому, сдержанному письмецу, вернется в парижском осеннем туалете по последней моде. Я признаюсь ей во всем, признаюсь, что не могу быть один,пытался, но не могу. Скажу ей откровенно и прямо, что мне ее не хватало. Это не будет преувеличением. А потом при первой возможности спрошу, думает ли она, что может меня полюбить. Ее улыбка, удивление, застывшее в подбритых бровях, не испугают меня, фрау Юлика Штиллер-Чуди такова. Осиротела она восемнадцати лет, четверть венгерской крови, три четверти германо-швейцарской, туберкулез (он в самом деле был у нее), потом брак с неврастеническим испанским бойцом - тоже нелегкое дело, ее искусство, бездетность и то, как она прошла через все - не без жалости к себе, разумеется, не без изящной надменности, не без норова, но всегда с высоко поднятой на хрупких плечах головой, - великолепно! А чуточка высокомерия (специфически женского, с оттенком "всепрощенья") тоже вполне простительна. На мой откровенный вопрос, думает ли она, что сможет меня полюбить, я не услышу в ответ девического: да. Для этого фрау Юлика Штиллер-Чуди слишком опытна, впрочем, я и сам человек бывалый, да и камера моя с койкой тоже не зеленая лужайка под цветущими ветвями яблонь. Надеюсь не впасть в торжественный тон! Торжественность неизбежно делает меня трусом, хотя бы из страха перед риторикой я вмиг становлюсь неспособен высказать разные неторжественные, простые вещи. И если только фрау Юлика Штиллер-Чуди не ответит мне категорическим - нет! - я скажу ей: "Ты моя единственная надежда, Юлика, и это очень страшно. Выслушай меня! Нам незачем говорить о Жане-Луи Дмитриче, хотя, возможно, он любит тебя гораздо сильнее, чем способен любить я. Дмитрич человек чувствительный, охотно верю тебе, Дмитрич - славянская душа, в чем-то он инвалид. Ты тоже недалеко ушла, милая Юлика, ты по-прежнему выбираешь себе инвалидов. Да, похоже, что мы оба не способны уйти далеко, ни ты, ни я. Но, я думаю, выбора у нас нет: либо нам обоим капут, либо нам удастся полюбить друг друга. По чести говоря, и мне это кажется нелегким делом. И с каждым годом будет все труднее и труднее. Не так ли? Но у нас нет другого выхода. Прежде всего мы должны помнить, что еще никогда не любили друг друга, а потому не можем расстаться. Забавно, да?! Ты говоришь, что рассталась с Жаном-Луи. Потому что верна супругу, говоришь ты. Но пусть лучше твой супруг останется пропавшим без вести! С мосье Дмитричем ты могла расстаться, со мной не можешь. Ты спросишь: почему? Да потому, что каждая пара, которая на свой лад была счастлива, которая хоть как-то претворила в действительность свои возможности, может расстаться; это печально, горько, отвратительно, непостижимо и тому подобное, но это не будет в ущерб их душе. У нее останутся двое прелестных малюток вещественная замена потерянной невинности, так сказать, а он все равно станет вице-директором. И поди знай, кто из них первым захочет вступить в новый брак. А у нас, Юлика, что есть у нас? Воспоминания о Фоксли? Я знаю, собачка не виновата, что мы с тобой никогда не были счастливы. Но ты понимаешь, что я хочу сказать. Мы не справились друг с другом. И должно быть, поэтому, вопреки всему, не сумели расстаться.
Бедный мосье Дмитрич! Даже если бы он обладал всеми мыслимыми мужскими достоинствами в превосходной степени, все равно ему не под силу было бы тягаться со связавшим нас вакуумом. Я убежден в этом, Юлика. Меня любили, ты знаешь, Юлика, и любить эту женщину мне было просто и радостно. Но ничего не вышло. Не вышло потому, что я не смог справиться с тобой, с нами обоими. Впрочем, на днях она родила ребенка, я говорил и писал тебе, - теперь она снова жена моего единственного друга. Вдобавок ко всему еще и это! И я все еще люблю ее. И потому я спрашиваю тебя, Юлика, как ты думаешь, сможешь ли ты любить меня? Верно, тебе это тоже будет нелегко. Иногда, говоря откровенно, все это кажется мне попыткой хождения по водам, и я знаю, мы оба знаем, что вода все выше, все прибывает, хочет нас поглотить. Но она поглотит нас в том случае, если мы не сделаем этой попытки. Очень длинной жизни у нас впереди уже нет. Все, действительно все, что еще может дать нам жизнь, зависит от того, сумеем ли мы, переступив через прошлое, встретиться вновь. Это звучит безрадостно, я и сам понимаю, и тем не менее это все-таки надежда, это вселяет уверенность, что для нас еще существует порог, через который мы вступим в жизнь - ты в свою, я в свою; а порог есть только один, видишь ли, и переступить его порознь мы не можем, ни ты, ни я..."
Так (или примерно так) буду я говорить с фрау Юликой Штиллер-Чуди, при условии, что она - хоть она одна! - не считает меня без вести пропавшим Штиллером. Остальное, к вящему удовольствию моего защитника, предоставляю на его усмотрение. Меня это больше не заботит.
Ввиду того, что мое дело будет слушаться в ближайшие дни, защитник краток, сообщает: защитительная речь (если я до тех пор не решусь сознаться) вполне готова и отпечатана на машинке. Далее: мой защитник тоже получил открытку от фрау Юлики Штиллер-Чуди (тоже с видом Place de la Concorde 1?) она сообщает, что "мы" можем ждать ее завтра или послезавтра.
Ограничиваюсь кивком.
1 Площадь Согласия (франц.).
Если бы я мог молиться, я бы молился о том, чтобы у меня отняли надежду уйти от самого себя. Отдельные мои попытки молиться кончаются крахом именно потому, что я тешу себя надеждой, может, молитва чудом переменит меня, даст мне уйти от бессилия, и как только я убеждаюсь, что этого не произошло, я теряю надежду. Знаю, что сбился с пути. Под словом "путь" я в конечном счете опять-таки понимаю надежду уйти от себя. Эта надежда - моя тюрьма. Я это знаю, но мое знание не взрывает тюремные стены, а только лишний раз убеждает меня в моей беспомощности, в моем ничтожестве. Я не до конца еще расстался с надеждой, или, как сказали бы верующие, не до конца покорился воле провидения. Я слышу их голоса: покорись, и ты будешь свободен, и тюрьма твоя распахнется, как только ты готов будешь выйти из нее беспомощным и ничтожным.
Они хотят сделать меня сумасшедшим, лишь бы я был швейцарским подданным и все считалось бы в порядке. Для этого они не остановятся ни перед чем. Со вчерашнего дня я бесстыдно предан всеми, за исключением одного человека моего прокурора. Печальный день.
Протоколирую.
1. Первая половина дня.
Около десяти утра вызван к прокурору. Уже пробило одиннадцать, а я все еще сижу в приемной вместе с Кнобелем, который тоже понятия не имеет, в чем дело. Кнобель побаивается взбучки, к примеру, за свои комбинации с сервелатом, я огорчен и разочарован, что бравый Кнобель пал духом при одной мысли о выговоре, видно, боится потерять должность. Конечно, он этого не говорит, но дает понять, что здесь, в приемной, сердечные отношения между нами неуместны. Кнобель читает газету, чтобы придать себе независимость, вид у него хмурый, словно это может служить доказательством, что уж он-то перед начальством не подхалимничает. В Германии щелкают каблуками, на Востоке потирают руки, в Швейцарии закуривают дешевую сигару, принимая равнодушно-невежливый вид, явно претендующий на равноправие; как будто человеку корректному в их стране все пути заказаны. Когда миловидная девица говорит ему: "Господин прокурор просит..." - Кнобель не торопится: господин прокурор тоже всего-навсего человек - все мы налогоплательщики! Однако пенсне свое он забыл. Странно, но дверь они оставляют открытой (или это преднамеренно?), и, не видя разговаривающих людей в кабинете, я слышу их голоса.
- За это я гонорар платить не собираюсь!
- Да, кстати, - говорит мой прокурор, - не придавайте значения тому, что в документах все время упоминается "бриллиантиновый гангстер". Это выражение стоит в кавычках и придумано заключенным.
- Не сомневаюсь!
- Все остальное...
- "Бриллиантиновый гангстер"! - говорит возмущенный голос. - Я подам жалобу за оскорбление личности, сколько бы это мне ни стоило! Можете сегодня же сообщить мое решение заключенному.
Небольшая пауза.
- Еще один вопрос, господин директор.
- Пожалуйста, господин прокурор, прошу вас!
- Вы имеете какое-нибудь отношение к Ямайке?
- Что вы хотите сказать?
- Меня интересуют не ваши деловые связи, - говорит прокурор, - не поймите меня превратно, господин директор. Я только хочу знать, говорили ли вы о Ямайке, когда этот господин Штиллер делал ваш портрет?
- Возможно...
- Ага.
- У меня дом на Ямайке.
- Ага.
- А что?
Я слышу, как отодвигаются кресла.
- Еще раз благодарю вас, господин директор, - говорит прокурор. - Мы были очень рады убедиться, что вы не убиты.
- Убит?
- Дело в том, что обвиняемый решительно утверждает, что уже несколько лет назад собственноручно убил вас.
- Меня?!
- Да, на Ямайке.
Теперь приходит очередь Кнобеля, прокурор представляет надзирателя господину директору и просит рассказать все, что тот узнал от меня. Кнобель явно смущен. Его рассказ о том, как было совершено убийство, невразумителен, запутан, недостоверен.
- В джунглях! - хохочет директор. - Нет, слышали вы что-либо подобное, господин прокурор?! В джунглях! Сроду не видел джунглей на Ямайке! Сплошные бредни, господин прокурор, поверьте мне.
- Верю.
- Бредни!
Кнобель, видимо, теряет уверенность и не решается рассказать, как кровь директора, стоящего перед ним, смешалась с бурой водою в луже и как черные ауры ждут, когда им достанется эта хорошо одетая падаль, - не смеет рассказать уйму подробностей, которых теперь от него ждут. Вместо этого он сам задает вопрос:
- Разве вы - господин директор Шмиц?
- Отвечайте-ка лучше на мой вопрос, - говорит директор. - Чем именно убил меня заключенный?
- Индейским кинжалом.
- Ого!
- Да, - говорит Кнобель, - вонзил его вам в горло спереди и повернул в левую сторону.
- Так.
- Или в правую, - говорит Кнобель, он снова теряет уверенность. - Уж не помню.
- Спасибо.
Кнобеля отпускают.
- Весьма сожалею, - говорит Кнобель. Он проходит через приемную с фуражкой в руках, уши у него багровые, он не удостаивает меня даже взглядом...
Как отнесся директор к тому, что был убит, - не слышу. Кнобель плотно закрыл за собой дверь. Беседа в кабинете продолжается еще минут десять. Пытаюсь читать газету, оставленную надзирателем, - видимо, социал-демократический листок, но тут на пороге кабинета появляется господин директор. Он говорит:
- Мне было чрезвычайно приятно лично осведомить вас об истинном положении вещей, господин прокурор. Речь идет не о деньгах, как я уже говорил. В свое время я был готов выплатить половину обусловленного гонорара, половину - ни больше, ни меньше, вымогательства, шантажа я не допущу, а если господин Штиллер не был удовлетворен моим предложением, что ж, он мог обратиться в суд, но не посмел. У пего, видите ли, не было денег на тяжбу! Обычная отговорка у этих психопатов! А когда я предложил ему пожаловаться в суд, он обозвал меня гангстером. Надеюсь, господин прокурор, вы не считаете это допустимым.
У господина директора, который затем надевает пальто в приемной, вполне солидная внешность, во всяком случае, на Банхофштрассе он не обратит на себя внимания. На шее он носит неброское шелковое кашне. Плешивую голову покрывает фетровой шляпой столь же скромного цвета... Заметив меня, он ее не снимает, а хватается за горло, как бы поправляя кашне. Я киваю. Почему, собственно? Он уходит со словами:
- Мы встретимся перед судом!
Прокурор вызывает меня.
- Есть сорт миллионеров, - говорю я, - к которым в правовом государстве и не подступишься, не удивительно, что они вечно воскресают...
Миловидную девицу тотчас же отсылают с письмом в гостиницу "Урбан". Сразу возникает мысль: "Не вернулась ли Юлика из Парижа?" Прокурор, которого я до сих пор видел только гостем на моей койке, предлагает мне кресло.
- Да, - улыбается он,- милый мой друг...
Его перебивает телефонный звонок. Он слегка отворачивается со своей трубкой от служебного аппарата, как и подобает при неслужебной беседе, слушает, играет связкой ключей, глядит в окно, говорит, что дома обедать не будет, днем у него выездное дело, осмотр места преступления. Потом внезапно прерывает разговор, видимо, затрудняясь в моем присутствии ответить на какой-то настойчивый вопрос, и несколько натянутым тоном опять обращается ко мне:
- Сибилла шлет вам привет.
- Спасибо, - говорю я, - как она поживает?
- Спасибо, - говорит он. - Она счастлива, что опять дома.
Потом, когда улыбка исчезает с его лица, когда откровенно неловкое молчание длится достаточно долго, как бы окончательно подтверждая, что я пропавший без вести Штиллер, а значит, бывший любовник его жены, которая счастлива тем, что опять дома, он прячет связку ключей в карман и высказывает не слишком оригинальную мысль:
- Да, потешная штука жизнь.
Я не нахожу, что сказать в ответ.
- Если вы не возражаете, Штиллер, пообедаем вместе. У нас есть время до двух. Я предлагаю поехать за город, - говорит он, вставая.
2. Обед.
Молчаливая поездка по лесам и лугам. Все пронизано осенью. Солнце греет еще настолько, что можно посидеть на воздухе, хотя бы после полудня. Сидим в садике забавной деревенской харчевни, зато отсюда открывается живительный вид на широкие дали. Над головой - виноградные плети, рядом - несколько жидких виноградных лоз, сквозь них виднеется озеро, мерцающее в блеклом осеннем воздухе; все подернуто голубой дымкой: и пламенеющее увядание лесов, и бурые пашни. Кое-где, прислоненные к плодовым деревьям, еще стоят лестницы, а под ними корзины. Осы слетаются на наше "кампари". Вершины гор высятся над осенней дымкой, ясные, как стекло, и словно бы отодвинутые вдаль; их снежная белизна сверкает за призрачно-голыми ветвями плодовых деревьев, подобно дароносице за черной решеткою алтаря.
- Красиво! - говорю я. - Очень красиво.
- Вы не бывали здесь?
Обед превосходный.
- Что будем пить? - спрашивает мой прокурор и друг. - По-моему, у них недурен майенфельдер.
- Охотно, - говорю я, - очень охотно.
Никак не могу оторваться от созерцания пейзажа, спуск к озеру такой гармоничный и плавный, что создается ощущение полета. Осенняя дымка стирает невзрачные контуры поселка - не города, не деревни,- остаются только лесистые холмы, бархатно-мягкие мульды, пашни, трясины. Пейзаж, занимающий мое воображение именно своей привычностью. Я знаю его. Но люблю ли?
- Я слышал, - говорит мой прокурор, - что ваши друзья были несколько разочарованы. Они сочли вас холодным и безлюбым.
- Возможно, они правы.
- Почему?
Пожимаю плечами. С ними у меня происходит то же, что и с этим ландшафтом, на самом деле он, как и прочие ландшафты, достоин любви. Дело тут, наверно, во мне... Опять все то же: осы в бутылке, тени на посыпанных гравием дорожках, золотая тишина увяданья - все словно заколдованное; куры, кудахтающие на лужайке, переспелые груши на дороге, астры, пестреющие за железной оградой, кровавые звезды отгоревшего дня, голубоватый воздух меж деревьев - все точно прощается само с собою; как бы стекающая листва тополя, металлический налет па упавших плодах, дымок с полей, где жгут сухую ботву, а за решеткой виноградных лоз - мерцающее озеро. День скоро кончится, солнце уже ржавеет, потом будет дорога домой, без пальто, руки в карманах брюк, влажные листья под ногами уже не хотят шуршать, быстрым шагом проходишь мимо затянутых сумерками усадеб, давильных прессов с капающим в бочки вином. Мимо красных фонарей на пристани, в тумане... Это здешняя осень, но я вижу и здешнюю весну. Вижу еще молодую пару. Они идут напрямик, по бездорожью, а земля, напоенная вешними водами, чавкает у них под ногами - мягкая, темная, как мокрая губка, их обвевает фён, солнце уже греет, они идут навстречу манящим неожиданностям ландшафта, все время на некотором расстоянии друг от друга. Пахнет разбросанным навозом, на откосах, приглаживая траву, булькают, журчат ручейки, в голых лесах, затопленных мартовскою синью, высятся еще безлиственные стволы деревьев, две караковые лошадки тянут плуг по отлогим холмам, черные комья земли словно выкатываются навстречу свету. Странная встреча с прошлым! Еще молодые, они рассуждают о возрасте, ибо уже знают: всякий возраст - кроме детства - приносит немалую толику горечи, и все же каждый возраст был бы хорош по-своему, если бы меньше умствовать, меньше отрицать то, что ему подобает, ведь и смерть, которая подобает каждому, ведь и ее нельзя ни отрицать, ни понять, ни отсрочить. Он говорит без умолку, этот молодой человек, о двух началах, движущих его жизнью, - о работе и "искуплении", так он это называет. Работа - радость, горячечное возбуждение, восторг, не дающий заснуть, вопль, возносящий тебя над течением времени, над самим собой, - вот что такое его работа.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49