А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

- Я, видите ли, не полагаясь на старые методы, самолично составил рецептуры трех курительных порошков. Одежда, что вы на мне видите, снята с зачумленных и окурена по моему способу. Нарочно ее ношу - чтобы вразумить сомневающихся. А вы полагали, я иной не имею?
Архаров поглядел на врача пристально.
– Полагаю, сударь, что имеете. Пойдемте туда, где сможем удобно все обсудить. И пошлите служителей - у меня в обозе раненые и обгоревшие.
Он, сделав рукой знак, запрещавший Левушке следовать за ним, преспокойно подошел к Самойловичу, и тот повел его на монастырский двор, показывая, где что было во время бунта.
Колокола звонили загадочно - проходя по двору, Архаров попадал в места, где они совершенно не давали говорить, а были и другие места - там звон не проникал в голову, заполняя ее, а оставался снаружи.
Узнав о поджоге Головинского дворца, Самойлович искренне огорчился.
– Это фабричные шалят. Нагнали в Москву работных людей, а работы их лишили, кормиться нечем - вот и шалят. У нас тут кирпичные заводы кругом - там там сотни мужиков из-за морового поветрия без работы остались, кормиться нечем, куда податься? Вот и шалят…
– Чума - не оправдание, - возразил Архаров. - А кара Божья.
– Чума - испытание Божье, - возразил врач. - Она все вверх дном перевернула. У нас тут кладбища новые, каждый день на фурах покойников привозят, хоронить толком нет возможности, закапываем без отпевания… потом всех скопом отпоют. Так вот, господин Архаров, при том, как бунтовщики ворвались к нам, случилось две фуры с мортусами. И мортусы обороняли вместе с нами чумные бараки.
– Обер-полицмейстер, выходит, сбежал, а негодяи заместо полиции трудились? - переспросил Архаров.
– Я этих негодяев знаю лучше вашего, сударь. У них под колпаками - у которого клеймо «вор», у которого ноздрей нет. Но прошу запомнить, что за труд мортуса каждый из них взялся добровольно. Я их видел так, как вас сейчас вижу, и из рук в руки давал им хлеб и курения. Когда они за нас вступились, я не удивлялся…
Помолчали.
Внезапная суровость Самойловича, когда речь зашла о мортусах, несколько озадачила Архарова. Тем более, что он уважал норовистых противников - пусть даже в краткой беседе. Очевидно, немало значило имя: Даниил - «суд Божий». Он и сам был скор на проявления норова - особенно сегодня утром, когда разгонял зевак у горящего дома…
Вспомнив про тот пожар, Архаров тут же вспомнил и немца Шварца.
– Я полицейского служащего привез, его едва не сожгли заживо. И в спасении поджигателей приняли некое участие столь любимые вами мортусы, - хмуро сказал он. - Сей господин гонялся за мародерами по зачумленным домам - может статься, уже сделался заразен.
– Хорошо, что сказали. Что вы еще доставили, кроме лекарей и раненых?
– В обозе есть какие-то мешки и сундуки. Об этом лучше лекарей спрашивать. Вскорости будет большой обоз из Москвы с одеждой и продовольствием. Кроме того, нужно разместить охрану. Укажите, где на безопасном расстоянии ставить палатки.
Они заговорили о делах хозяйственных, и тогда лишь возникшее из-за мортусов отчуждение несколько рассосалось.
– Хочу, сударь, сделать вам подарок, - сказал Самойлович. - У нас в Москве и в чумное время книги издаются. Ванюша! - позвал он идущего через двор больничного служителя. Тот подошел, но не слишком близко.
Самойлович велел принести с дюжину книжиц, и Архаров поморщился - читал он лишь тогда, когда иначе узнать нужные сведения было никак невозможно. И то - норовил спихнуть буквенную повинность на того, кто случится рядом, - чаще всего на Левушку.
Но подарок был принесен и окурен в дыму горевшего тут же, на дворе, костра, куда Самойлович подсыпал своих чудодейственных курений. Архарова от аромата чуть с души не выворотило.
– Сей труд Орреусов я бы как учебник арифметики издавал, чтобы в каждом доме имелся! - Самойлович вручил Архарову книжицу, на которой было напечатано «Краткое уведомление, каким образом познавать моровую язву, также врачевать и предохранить от оной».
– Орреус, что назначен московским штадт-физиком?
– Он самый. Раздайте господам офицерам. Пусть прочитают вслух солдатам.
Архаров кивнул - это было неглупо придумано.
– Дайте еще, - попросил он. - Для измайловцев, семеновцев и конногвардейцев. Я сегодня буду ночевать на Остоженске, у господина Еропкина, передам.
– Его сиятельство там теперь разместится?
– Так решено. С вами для охраны останутся господа Бредихин и Медведев. Я их вам сейчас представлю.
Левушку Архаров решил не отпускать от себя до последнего - ну как юный шалопай тоже вздумает обрядиться в армяк, снятый с чумного покойника? Бахвальство - великая сила, и Левушка не всегда умел ей сопротивляться.
– Весьма благодарен. Постараюсь обеспечить им все возможные удобства.
Словно в подтверждение, весомо бухнул колокол.
– Тишины бы им малость. Ночью не спали, а тут у вас трезвон, - прямо сказал Архаров.
– Колокола будут бить, - отвечал Самойлович. - Сказывали, его сиятельство приказали, чтоб прекратить трезвон. А я скажу - где звонят, там больные скорее выздоравливают. Не я один - многие врачи сию примету знают.
– А чем объясняется? - спросил Архаров.
– До этого я еще не добрался. Воля ваша, сударь, а у нас в Даниловом на колокольнях как звонили, так и будут звонить! - задиристо сказал Самойлович. - Нам людей спасать надобно! Ничего, в Москве не слышно.
– Так и в Москве звонят, - успокоил его Архаров, которому увлеченный своим трудом врач наконец сделался искренне симпатичен. Вот только показывать свою симпатию он не умел и полагал, что такого утешительного ответа вполне довольно.
Убедившись, что палатки поставлены, место для двух пушек найдено удачно и караулы назначены, что горят костры и варится каша, он собрался уезжать. И, подходя к коню, уже мыслями был далеко от Данилова монастыря - у Варварских ворот…
Вспомнив важное, он отдал поводья Левушке и вернулся к монастырским воротам. Там потребовал, чтобы отвели к немцу Шварцу. Шварц был нужен, в сущности, для одного вопроса: где в Зарядье и прилегающих к Зарядью улицах потайные трактиры, кабаки и торговля припасами по немыслимым ценам. Коли Шварц - полицейский, и место его службы - Зарядье, должен знать.
– На что вам, сударь? - спросил Шварц. - Вас должно снабжать провиантом на казенный счет.
Архаров помолчал - пускаться в объяснения насчет меченых рублей он не хотел.
– Ищу одного человека. Полагаю, содержатели сих притонов смогут навести на след.
Тут он солгал - он искал сразу троих. Он искал три ниточки, кои вели бы к благообразному купчине, бесстыже совравшему возле Всехсвятской церкви, к вороватому торговцу, в чьих карманах могли оказаться побрякушки из пропавшего сундука, и к дьячку Устину Петрову - самому из всех подозрительному.
– Сии притоны небезопасны, - отвечал Шварц. - Рекомендовать знакомство с оными не могу.
– Мне не рекомендации, мне местоположение требуется.
– Никак не могу.
Проклятый немец, черная душа, уперся - и его сопротивление оказалось сильнее архаровского натиска. А сопротивлялся он так, что любо-дорого посмотреть и послушать: голос сделал тихим и вялым, отвечал одно и то же по десять раз, теми же словами, смотрел в пол и всем видом выражал крайнюю степень усталости от бестолковой беседы. Наконец Архаров не выдержал и высказался в том смысле, что устал слушать, как хрен жуют, и шел бы немец со своим хренословием через два хрена вприсядку, и чтоб ему его запирательство хреном вышло.
Он не часто предавался таковой изящной словесности, но немец своей унылой речью и не одного Архарова разозлил бы.
На том и расстались.
Проститься с Матвеем не получилось - доктор спал.
На Остоженке в еропкинском доме уже был доподлинный бивак. Архаров велел доложить о себе графу Орлову. Тот принял его в хозяйском кабинете, выслушал доклад. И велел с завтрашнего же дня, отложив все иные попечения, заниматься розыском убийц митрополита Амвросия.
Архаров попросил себе в помощь подпоручика Тучкова, сказав о нем такие хорошие слова, что сам Левушка, ежели бы услышал - ушам бы не поверил. Граф не возражал - и впрямь, без помощника не обойтись.


* * *

Приказ выполнить не удалось - тот же граф, к утру позабыв о нем, велел Архарову сопровождать себя в очередной поездке по Москве - искали дом, где бы устроить приют для сирот, чьих родителей забрала чума. Кроме того, граф велел при себе жечь ветхие выморочные домишки, жильцы которых там и скончались от чумы. Архаров в тот день видел шесть таких пожаров. (Позднее он узнал, что всего в ту осень по приказу графа сожгли три тысячи чумных развалюх).
Была еще одна забота - достойно похоронить покойного митрополита, чье тело все еще лежало без погребения в Донском монастыре. Отпевать и хоронить граф постановил там же, четвертого октября. И о том было объявлено жителям Москвы - хотя Еропкин и не хотел большого скопления народа в обители.
Архаров с любопытством наблюдал за расстановкой сил - сенатор Волков все более и более сдавал позиции Еропкину, и даже те его советы, которые, несомненно, одобрила бы государыня, находили путь к сердцу графа лишь в том случае, когда их своими словами пересказывал Еропкин.
Наконец вечером Архаров и Левушка смогли поговорить почти без свидетелей.
Постелей в доме Еропкина всем не хватило, даже для старших офицеров стелили на полу тюфяки. Архаров с Левушкой уселись на турецкий лад, друг дружки напротив, и взялись составлять диспозицию на завтрашний день. Соседи по биваку, видя, что они заняты беседой, их не трогали.
– Проклятый немец ни слова про кабаки не сказал, да и про торговцев - тоже. Стало быть, будем допытываться у Марфы, - постановил Архаров.
– Дьячок! - напомнил Левушка. - Надо все-таки потолковать с тем Устином Петровым!
– Он у меня тоже из головы нейдет. Нам тогда следовало бы сесть в засаду и дождаться, пока он из дому высунется, - задним умом додумался Архаров, совершенно при этом не представляя, как они бы с Левушкой несколько часов торчали в закоулке, таращась на Устинову калитку, как баран на новые ворота.
Тут же пылкий Левушка принялся сочинять ночную вылазку с подслушиванием под окнами, а завершил вооруженным штурмом ветхого домишки. Архаров только фыркнул.
– Бабку найти надобно, - вспомнил он. - Бабка знает того купчину, что про дьячка врал. Ты заметил, куда она подевалась?
Левушка, которого взамен штурма ждала погоня за ветхой бабкой, попытался было впасть в беспамятство. Но не удалось - Архаров тут же пресек вранье.
Стукнули в пол каблуки совсем рядом, Архаров повернулся - и увидел две длинные, стройные, крепко поставленные ноги в черных, туго натянутых выше колена, полотняных штиблетах, которые нигде не морщили - не то что его собственные.
Это подошел измайловец Фомин.
– Еле отыскал. Сказывали, ты, Архаров, большие рубли для чего-то собираешь.
– А что, есть?
– Такие? - Фомин протянул монету.
– Благодарствую, Фомин, но не та, - изучив рублевик, сказал Архаров.
– А что за нужда?
Удивление Фомина было понятным - искомый рубль был велик и увесист, неудобен в обращении.
Архаров задумался - что бы такое сказать. Правду выкладывать не хотелось.
– Для дела одного надобно, - вдруг объявил Левушка. - По личному его сиятельства распоряжению.
– Ишь ты! - Фомин собрался было докапываться, что за диковинное распоряжение, но тут его окликнули, и он поспешил на зов, прихватив с собой монету.
– Нам посчастливилось тогда, - сказал Архаров, - что вдруг четыре штуки сыскалось. Эти рубли большой редкости.
– Жаль будет, коли пропадут, - заметил Левушка, чем несколько обеспокоил Архарова:
– Ты в собиратели редкостей, что ли, решил податься?
Архаров полагал, что от человека, замеченного в страстной любви к музыке, любой блажи ожидать возможно.
Наутро они, одевшись попроще, отправились искать следов сундука в Зарядье. Коли ехать по набережной, под Кремлем, выходило совсем близко. Волков, отправлявшийся на Таганку заниматься новым сиротским приютом, подвез их в своей карете до Васильевского спуска и покатил со свитой дальше.
Не без труда Архаров и Левушка отыскали тот безымянный для них переулок, который вел к дому дьячка Петрова. Они подошли к калитке, стучали, кричали, пока соседка, не выглянув со двора, не сказала им, что коли не отзывается - значит, потащился в церковь. Она и сама кричала ему с утра - а он молчал. Кабы заболел - сказался бы.
Это мог быть только Всехсвятский храм, где он служил, но там батюшка сообщил, что Петров не появлялся, хотя он уж сам за ним посылал.
Богомолка, одна из тех неистовых старушек, которых и чума не отвадила от ежедневного посещения храма, влезла в разговор и сообщила, что видела Устина у Ивановской обители - крестная мать у него там в инокинях, и он ее часто навещает. А когда видела - не сказала, спуталась в днях.
Оставив Левушку дожидаться пропавшего дьячка, Архаров пошел искать эту самую Ивановскую обитель. Дорога была проста - все прямо да вверх.
Богомолка указала приметы Устина - ростом пониже Архарова, белолиц, светловолос, почти монашеской дородности - последнее она подчеркнула с особым уважением, а батюшка, отец Киприан, добавил, что у дьячка имеется наклонность к монашескому житию, и было бы для него хорошо после всех чумных страхов принять постриг. Так что Архаров, шагая прямо да вверх, высматривал по сторонам именно такую фигуру - в подряснике, а сверх него - в буром домотканом кафтане, который припомнился богомолке.
Нет худа без добра - ему хотелось хоть немного побыть одному, хотя эта осень, при всей ее опасной суете, и без того была исполнена одиночества.
Им был пропитан воздух в опустевшей Москве, на этой узкой улице, круто взлетающей на косогор и далее огибающей холм, на холме же олицетворял собой безмолвие белый храм, просвечивающий сквозь пеструю листву. Одиночество острой иголочкой пошевелилось в душе - и зеленая, совсем свежая трава у ограды, и торчащий бурьян, и грозди красных ягод, и вырезные кленовые листья, раскиданные с невыразимой печалью, подпевали одиночеству, будь оно неладно… вот тут оно и подстерегало…
Архаров шел и шел, ему нравилось идти вверх, в Петербурге таких возносящих улиц не водилось, Петербург - плоский. Тут же его вдруг одолело ощущение, будто он возвращается домой, и точно - в детстве и раннем отрочестве жил он, жил в Москве, знал эту вольготность, непокорную линейке с угольником, да и каким там чертежи - кто ставит дом по правилам на холмах? Знал эти дворы, знал этот неукротимый бурьян, который оставляли в покое по благодушию - пущай растет, на дворе любой Божьей травке места хватит! Знал эти храмы, которые ждали за каждым углом: хочешь - зайди, постой, хоть свечку поставь…
Вот только теперь, по случаю чумы, было все не так, и ворота меж двух рядком стоящих огромных звонниц на запоре. Архаров подумал - надо бы убедиться, что и к колоколам доступа нет. Так уже успел распорядиться граф Орлов - ему вполне хватило того сплошного звона, коим приветствовала его чумная Москва. Архаров замедлил было шаг - да и прошел мимо. Тихо за оградой - вот и пусть будет тихо, а то еще набегут люди… ни к чему теперь они…
Годы его были таковы, что одиночества еще не полагалось. Но пустынная улица, но тишина, в которой храм стоял, словно бы в прозрачном пушистом сугробе, но бегство от дел и шумного Левушки завели его в глубь собственной души. А там, если вдуматься, каждый человек - один и сам себе собеседник. Но Архаров не вдумывался, он попросту загрустил, затосковал, осознал себя и свою дорогу какими-то холодными, промозглыми, вне тепла, ради которого заводят семью и удерживают при себе близких. Многие ровесники уже сподобились этого - выйдя в отставку, растили малышей, уживались с женами, ездили к родне, Архаров же вдруг понял, что и по братцу Ивану не больно скучает. Видно, утомил его смолоду Ванюшка самим своим присутствием и чувством долга - старший должен заботиться о младшем, и точка. Против долга Архаров не возражал, положено - значит, надо.
А теперь вот и вспомнить было некого, чтобы хоть мысленный образ пробил стенку одиночества.
Вдруг Архаров услышал нечто - еще не шаги, а звук, который был их провозвестником, - и обернулся.
Он увидел, что его, неторопливого, догоняет человек в синем кафтане, при шпаге, весьма деловитый, имеющий в руке узелок, а из узелка торчит бутылочное горлышко.
Еще несколько шагов - и Архаров узнал этого прихрамывающего человека. Полицейский служащий Карл Иванович Шварц, черная душа, спешил по каким-то неотложным делам - но тоже, заметив и признав Архарова, удивился. Несколько шагов они невольно сделали рядом, чуть ли не плечом к плечу, и тогда лишь немец сдержанно поздоровался - первый, поскольку был младше по званию.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40