А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

«нет, не кухня герцога Беррийского, нет, не версальские повара, увы, нет…»
– Только не вы, обманщик и вор, - сказала музыкантша.
Бывший мортус выложил на клавикорды, прямо на клавиши, здоровую краюху хлеба и пару яблок. Добавил кривой брусок, тщательно завернутый в холщевую тряпочку.
– Ешь, моя красавица, - сказал он. - Жизнь еще не кончена. И причешись.
– Вы украли это? - спосила она.
– Нет, ЭТО я купил.
– Где, у кого? Вы опять лжете! - она смахнула еду с клавиш, яблоки покатились, проскакали по ступеням и остановились у ножек огромного кресла.
– Ничуть, моя курочка. Нужно знать места, где всегда продадут мешочек червивой крупы и гнилую луковицу за золотой империал.
– Откуда у вас золотой империал? - возмутилась она. - Оставьте меня, господин Клаварош. Довольно того, что я терплю вас в этом доме…
– В этом пустом доме, где ты без меня была бы беззащитна, как овечка в ночном лесу.
– В этом благородном доме, который вы превратили в воровской притон!
– Я бы не стал называть благородным этот дом - дом, где жили обманщики и предатели. Ешь, Тереза. И не думай, что тебе так легко и просто удастся умереть под звуки клавикордов. Как бы ты этого не хотела, моя птичка… Смерть не так приятна, как соната господина Скарлатти.
– Душа моя умерла.
– Ну, повтори это еще раз, если так тебе будет легче.
Клаварош выложил на клавикорды еще какие-то свертки и стал искать место для бутылки. Наконец поставил ее на пол у ножки клавикордов, подхватил мешок с балахоном, повернулся и ушел.
Тереза подумала и самой себе сказала: «Нет!»
Более того - вслух она это сказала.
Клаварош лгал - она не ела уже вторые сутки и чувствовала себя прекрасно. Господь вознамерился послать ей легкую смерть. За это она благодарна… Сперва придет слабость, потом придет сон, и - все…
Главное - не поддаться искушению.
Жизнь кончена, сказала себе Тереза, главное - уйти достойно, до последней минуты пребывая в музыке. Конечно, настанет миг, когда слабость не позволит продолжать игру, но тогда останутся молитвы. Молитвам ее учили в детстве, вот только тут, в Москве, не так уж часто выпадало обратиться к Богу с искренней и горячей мольбой. Жизнь была суетлива, старшая сестра, Мариэтта, которая привезла ее сюда, не слишком следила за ее воспитанием, учила лишь музыке - но учила на совесть. И Тереза училась на совесть, и тогда лишь была счастлива, когда привозили из Вены или из Парижа новые ноты, и они с сестрой в четыре руки разбирали их.
Удачной словесной фразе она всегда предпочитала удачную музыкальную фразу - слова выражали всего лишь движение ума, и то - не полностью, а музыка могла полностью выразить всякое движение души, Мариэтта однажды даже сказала «мысль души», и тут же стало ясно - такими мыслями должны обмениваться на небесах ангелы.
Скоро Тереза в этом убедится… если так - все хорошо, все замечательно, она просто вернется туда, где все говорят на ее языке… И Мариэтта…
И там ей наконец удастся все позабыть!
Все, все - о чем напоминают эти стены, покинуть которые она не хочет и не может…
Пусть ее найдут здесь, у этих клавикордов, мертвую, и пусть это станет вечным укором, пусть образ покойницы, запечатленный взором, жжет и леденит то слабое и неверное сердце, к которому она посмела прилепиться своим пылким сердцем, пусть!…
Вдохновленная этим прозрением и совершенно не беспокоясь, как будет выглядеть ее тело, когда его наконец обнаружат у клавикордов, и не придется ли этим несчастным выскочить из гостиной, зажимая нос, Тереза вскочила, собрала складками край пудромантеля, положила туда Клаварошевы припасы. Про яблоки забыла. Выйдя из гостиной, она быстро пошла по анфиладе, в нужном месте свернула, спустилась по лестнице. Она хотела отдать ему все и вернуться в гостиную, которую избрала местом своего последнего упокоения, потому что там стояли клавикорды и даже подходящая кушетка.
Ей было все равно, что дворник Степан, оставленный хозяевами особняка для охраны, увидит ее неодетой. Она уже который день не надевала платья, не шнуровалась, а сегодня с утра даже не причесалась. Степан - старик, он и не заметит… хотя в одном мошенник Клаварош прав - и в смерти надобно оставаться красивой… ближе к тому часу Господь пошлет сил привести в порядок волосы…
Но на ней были туфли без задника, на каблучках, и она, занятая возвышенными мыслями, не сообразила, что каблучки довольно громко стучат.
Опомнилась она, когда ей навстречу выбежал Клаварош, уже без мешка.
– Ты куда собралась, моя курочка?
– Хочу вернуть вам ваше имущество, господин Клаварош. Пустите, иначе я все уроню.
Но он не пускал Терезу, он загородил собой дверь, ведущую на кухню и к помещениям для слуг.
– Возвращайся к себе, дурочка. Тебе здесь не место.
– Нет, заберите, я не желаю!…
– Ты просто глупая девчонка, - сказал Клаварош. - Ты вбила себе в голову, что должна последовать за Мариэттой. А как знать - может, сестра твоя жива? Многие из тех, кого забирают в чумные бараки, остаются живы и более не заражаются чумой. А ты забиваешь себе голову глупостями!
– Вы не смеете так со мной говорить! Я столь несчастна, что… что…
– Ты не первая и не последняя, кто спал с господским сыном, - кратко определил ее беду Клаварош. - Благодари Бога, что обошлось без последствий. Будь тут твоя мать - она бы за такие проказы надавала тебе оплеух…
– Не смейте так со мной говорить, господин Клаварош! Я давно совершеннолетняя и сама собой распоряжаюсь! - крикнула Тереза.
– Знаю, ты родилась в один год с моей Луизой, тебе тоже двадцать два, - отвечал Клаварош. - Твои родители думали, что все дети уже в доме, а тут ты и появилась. Боялись, что госпожа Виллье не разродится, это в сорок шесть лет, весь квартал перемывал ей косточки. Я до сих пор уверен, что твой отец тут ни при чем. Ему ведь уже было под шестьдесят…
– Грязная свинья!
Клаварош только вздохнул и оперся лопатками о косяк, расположив тело вольготно, даже изысканно, и всем видом показывая - на кухню Тереза попадет только через его труп.
Он своего добился, недаром служил гувернером и имел дело с детьми от семи до семнадцати. Смертельно обиженная Тереза повернулась и пошла прочь, продолжая придерживать край пудромантеля. Лежащие в нем припасы поехали обратно в гостиную.
Клаварош дожидался, пока стихнет быстрая каблучковая дробь, и лицо у него при этом было совсем невеселое.
Потом он вернулся в помещение, которое вернее всего было бы назвать людскими сенями - оттуда можно было попасть и в людские, и на кухню, и к кладовым. Там было пусто, и Клаварош вошел в одну из людских.
– Что, ушла? - спросил стоящий на одном колене худощавый мужик в одной рубахе, и та - расстегнута до пупа, в штанах с галуном по шву, надо полагать - от лакейской ливреи, и босой.
– Ушла, - сказал Клаварош по-русски.
– Молодец, Ваня. Отойди, мешаешь.
Клаварош и сам не больно желал глядеть на занятие босого мужика.
Перед ним лежал на полу мужчина, без рубахи и с приспущенными портками. Низкий коренастый парень, сидя на пятках, зажал промеж колен его голову и придерживал руки, другой сидел на его ногах, а босой мужик крепко бил плетью по голой спине - и остановился, лишь когда Клаварош, услышав каблучки Терезы, дал знак и выскочил, чтобы удержать ее.
Во рту у наказуемого был кляп из скомканной холстины.
Мужик ударил его раз, и другой, и третий…
Кроме тех, кто держал на полу страдальца, никто на него внимания не обращал. Двое спали на полатях у печи, виднелись из-под одеял одни босые пятки, еще двое занимались делом - тот, кто помоложе, сидел на табурете с гребнем; тот же, кто постарше, устроился у его ног на полу, уложив голову ему на колени, и шла безмолвная охота на вшей.
Этот немногословный народ и повадками-то не смахивал на барскую дворню, а уж ремеслом - и подавно. Орудия того ремесла были составлены в углу - два карабина дулами вверх, драгунские палаши - возможно, отнятые в схватке у полицейских драгун. Там же висели на стенке кистени и большой кавалерийский пистолет.
– Разгорячился больно, Яков Григорьевич, - сказал, подходя, крепкий старик в голубом бархатном шлафроке, тоже, как и наряд Клавароша, с барского плеча. - Три десятка, довольно бы…
– Отстань, дядя Степан, дурака учить надобно, чуть всех не погубил… Кто ему велел сюда бечь?!. Отойди, ожгу!
Клаварош отвернулся.
– Хоть ты и клевый маз, а без соображения. Самим же потом лечить придется! - возвысил голос дядя Степан.
– Молчи, хрен стоптанный! Навел бы этот недоумок на твой хаз трущей, сам бы ты сейчас под плетьми полеживал!
Клаварош за восемь лет жизни в России достаточно усвоил русскую речь, но многих слов этого сердитого мужика еще не понимал.
С тем, что дурака учить надобно, он согласился.
Не далее, как полчаса назад, пока все отдыхали после ночной вылазки, этот недоумок запустил руку в дуван.
Это слова Клаварош столь часто слыхал от своих новых товарищей, что даже смысл уточнил окончательно. Дуван - та куча добра, которая досталась неправедным путем всей честной компании, но подлежит дележке.
Так вот, дуван мог заключать в себе предметы крупные, предметы ценные, а также мелочь, которую считали и раскладывали не сразу. Недоумок набрал мелочи и отправился торговать с лотка в расчете, что найдутся дураки, способные в чумное время покупать неведомо что и неведомо у кого. За ним погнались, он еле успел улизнуть, а погнался человек не простой - вооруженный шпагой. То есть, нарвался недоумок на дворянчика.
Все из дворян, кто мог, убрались из чумного города в подмосковные. Остались служивые. Этот был не в мундире, как полагалось бы, и сие внушало опасения - не лазутчик ли.
Об орловской экспедиции уже знали. Знали также, что мародеров будут стрелять без суда и следствия.
И даже ловкая выдумка вожака, Якова Григорьевича, позволявшая до сих пор заниматься мародерским ремеслом безнаказанно, могла теперь быть раскрыта - хотя бы потому, что в Москву вошли не просто армейские части, вошла гвардия, туда же набирают дворян, даже рядовые - и те дворяне, и потому все они будут и заодно, и - неподкупны.
Недоумок пытался врать, но его успели увидеть в окошко - и как вбегал во двор, еще имея на плече связку сапог, и как потом влетел долговязый недоросль.
Недоросль не поленился войти в дом, но, видать, напоролся там на полоумную девку - ничем иным, кроме повреждения рассудка, Яков Григорьевич и его молодцы не могли объяснить каждодневной и длительной игры на клавикордах. Клаварош же знал правду, но молчал. Кабы рассказал - самого бы приняли за полоумного.
Сегодня от Терезы была несомненная польза.
Устав махать плетью, Яков Григорьевич поднялся с колена.
– Слушай-ка, дядя Степан, - сказал он старику. - Снимай ты это барское лопотье, облачайся в ливрею, ступай ко входу, садись с ружьем в больших сенях. Ну как ховрячишка сюда трущей приведет? А тут ты их и встренешь во всем благолепии - ховрячье-де мое убралось, меня оставили хаз стеречь. Ваня!
Клаварош молча подошел.
Яков Григорьевич похлопал по плечу.
– Ты у нас орел, Ваня. Ступай в большие сени с дядей Степаном. Коли что - будешь с хрущами по-французски белендрясы разводить. Ховряцких детей-де учитель, случайно в Москве остался, помогаешь дом сторожить. Как сговаривались…
Клаварош кивнул. Его французская речь в Москве уже не раз выручала - собеседнику сразу делалось ясно, что человек перед ним не простой и уж во всяком случае не из простонародья.
– Коли пожелают хаз обшарить - ты им свою дуру приведи. Она хотя и башкой скорбная, однако все при ней, клевая карюка. Дурой займутся, дальше шарить не станут. Понял, Ваня?
– Как не понять, - отвечал Клаварош.
– От тебя от одного, Ваня, больше проку, чем от всей этой шайки, - сказал Яков Григорьевич. И его слова Клаварошу не понравились. Когда вожак вдруг говорит такие льстивые слова, это значит, что среди подчиненных разлад и плетется некая паутина взаимодействий…
Рассуждая разумно - а Клаварош любил рассуждать разумно, - следовало убираться отсюда вместе с Терезой. Но, во-первых, Клаварош не имел понятия, какими силами можно отсюда выманить Терезу, твердо решившую умереть за клавикордами в доме, где она была так счастлива и несчастна. Во-вторых - он не видел иного способа прокормиться самому и прокормить непутевую дочку своей крестной матери, кроме как при помощи мародеров.
Те его знакомцы, которые завелись за годы московской жизни, принадлежали к почтенным семьям и вместе с ними убрались, когда началось повальное бегство от чумы. А Жан-Луи Клаварош как раз накануне лишился места за шашни с горничной. Место, впрочем, не больно ему нравилось - Клаварош нанялся в гувернеры не потому, что чувствовал к воспитанию детей истинное признание, а просто больше податься было некуда.
Восемь лет назад он прибыл в Россию с намерением пойти в услужение, желательно по конской части - он любил не столько детей, сколько лошадей. Но оказалось, что здесь господа имеют крепостных кучеров и даже берейторов. Соотечественники научили проситься в гувернеры.
– Российская государыня любит французов, и прежняя их любила, - объяснили ему. - Потому все дворяне желают учить своих отпрысков французскому. Даже не проверяют, умеет ли учитель читать и писать. И как им проверить, коли сами на своем родном языке разбирают только молитвы в молитвенниках?
Клаварошу нашли место, потом - другое, и он совсем было смирился с гувернерской участью. Но природная склонность к амурным забавам не давала ему покоя. Он был по-своему честен - никому не давал обещания жениться. Но и его подружки были не лыком шиты - умели выбрать время, чтобы броситься в ноги господам…
Лишившись места, Клаварош не растерялся. Он и дома, в Лионе, и в Париже, где ему тоже довелось послужить, умел сводить знакомство с людьми, которые состояли в сложных отношениях с правосудием. Сильно развитое чувство меры позволяло ему пользоваться преимуществами такой дружбы и вовремя уклоняться от налагаемых ею обязательств. Так он, сойдясь с клевым мазом Яковом Григорьевичем, услужил ему, приведя его в запертый и охраняемый дядей Степаном особняк графов Ховриных. Место было безопасное - коли самим не наводить на него нежелательных гостей.
Клаварош уже стоял в дверях, когда Яков Григорьевич догнал его и вышел с ним вместе.
– Что-то ты маловато бряйки принес, Ваня. Мишка говорит, у нас крупы на исходе, сумаря нет, не печь же его самим. Впору скоро щаву на хазу дергать да без соли жевать.
– Торговцы для себя придерживают, - поняв смысл, отвечал Клаварош. - Говорят, господин Орлов тех, кто на торговле наживается, будет строго наказывать. Они прекращают торговать…
– Плохо. Да еще по Москве эти охловатые рыщут, фабричные… Купчишки, смураки, не столь графа, сколь фабричных боятся - не явились бы громить. Надо бы нам брайкой запастись, Ваня. Да и затаиться, пока не станет ясно, что к чему. Ты у кого давеча сумарь и крупы брал?
– У косого Арсеньича, - отвечал Клаварош. - Когда Овчинка помер, все к нему перешли.
– Он от себя торговлю ведет, или от хозяина?
– От хозяина, - подумав, сказал Клаварош.
– Вот его-то и надобно пощипать. У него в погребах, поди, не только гречка, а и окорока сыщутся. И много иного… Вот тебе, брат Ваня, хрустик…
Яков Григорьевич протянул ему лоснящийся замшевый кошелек с остатками вышивки. Клаварош открыл его и достал большой серебряный рублевик.
– Смурак-то наш стянул у кого-то, вот за ним и погнались. Кошелек выбрось где-нибудь у Варварских ворот, а с деньгами ступай к тому Арсеньичу, возьми у него хоть сумаря корку, да пусть бы проболтался насчет хозяина…
– Мне это трудно, - сказал Клаварош. - Я по-русски не так знатно разумею.
– Разумеешь, разумеешь! - Яков Григорьевич хлопнул его по плечу. - Моих посылать - время тратить, они - шуры, разговорам не обучены. Вот в морду лоху дать - это умеют.


* * *

Архаров к потусторонним сущностям и гостям с того света относился весьма критически. Левушка же, чем далее - тем более проникался мыслью, что музыкантша уже не принадлежала к бренному миру. И даже порывался забежать в ближайший храм, чтобы поставить свечку за упокой ее пока что безымянной души.
Разбираться пришлось доктору Воробьеву.
Матвей, которого еще не определили к постоянному месту в чумных бараках, неохотно выслушал приятелей в парке Головинского дворца, в одной из уцелевших беседок. У него еще торчали из карманов выданные для изучения рукописные тетрадки и печатные инструкции по борьбе с моровым поветрием.
Зная, что Архаров с Левушкой болтались в городе и наверняка хватались руками за всякую дрянь, он усадил их визави, соблюдая пристойное расстояние, потому что хоть чума, как теперь принято думать, и не распространяется миазмами, насыщающими дыхание больного, а все как-то надежнее…
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40