А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А ежели вам так уж хочется моих стерлядей получить, так удостойте меня вашим вниманием и подарите какой-нибудь пустячок на память!
— Что ты хочешь? Говори!
— У вашего высокопревосходительства очень уж картины знатные. Вот это что за женщина там?
— Не женщина, а Мадонна, Богородица, чудак!
— А кто рисовал?
— Андреа дель Сарто!
— Вот как! Андреа дель Сарто! — повторил купец, словно это имя было известно ему. — Хороша картинка! Дорогая небось?
— Только вчера купил ее у лорда Кэзкерта за двести тысяч рублей.
— Стоит того! Ей-Богу, стоит! Так вот, ваше высокопревосходительство, я вам стерлядей, а вы мне этого самого Сарту!
— Ты в уме?
— Совершенно, ваше высокопревосходительство!
— Ну, кроме шуток. Что хочешь за стерлядей?
— Я уже сказал, ваше высокопревосходительство!
Потемкин окончательно вышел из себя:
— А хочешь я тебя, негодяй, палками до смерти забить прикажу? Ты забыл, купчишка...
— Нет, ваше высокопревосходительство, — с достоинством ответил Лобанов, — я ничего не забыл, а вот вы забыть изволили, что всякий вправе своим достоянием, как ему угодно, распоряжаться. Да и то вы забыли, что наша всемилостивейшая государыня-матушка, которой я в прошлом месяце удостоился о торговых делах с Англией докладывать, такого злодейства не потерпит. Нижайшее почтение, ваше высокопревосходительство!
Лобанов повернулся к выходу.
— Да пойми ты, голубчик, — сменил тон Потемкин, — что я три месяца у английского посла клянчил, пока он мне картины не продал, и не уезжай он совсем из Питера, так не видать бы мне ее как своих ушей! А мне эта Мадонна так в душу вошла, что я лорду тысячу рублей только за то отвалил, что он мне позволил... — «копию с нее снять» хотел было сказать Потемкин, но вовремя удержался под влиянием новой мелькнувшей у него мысли и договорил: — Позволил приезжать и смотреть на нее, когда я хочу. Так как же мне теперь взять ее и отдать?
— Как угодно, — ответил Лобанов, — а только я тоже три месяца ждал, пока мне стерлядей доставили...
— Так нипочем? Стерлядей за Мадонну?
— Точно так, ваше высокопревосходительство!
— Ну, так и быть по-твоему! — сказал Потемкин. — Пошлю с тобой дворецкого, ты ему стерлядей отдай, а я прикажу картину для тебя запаковать побережнее: холодно на дворе, краски потрескаться могут. Через два часа у тебя будет!
На том и покончили. Потемкин получил стерлядей — целый пяток, крупных, отборных, жирных, а затем приказал достать из чулана копию картины дель Сарто, позвал домашнего художника, заставил почистить, освежить, заново лаком покрыть, да и отправил к Лобанову...
Вечером императрица осчастливила Потемкина своим посещением и радостно приветствовала появление на столе ухи из дивных стерлядей.
А на другой день — это было 1 марта 1774 года — Потемкин был назначен генерал-адъютантом при особе императрицы. В русской истории 1 марта 1774 года — день, чреватый последствиями. С этого дня русский Бич Божий — Аттила России — простер над несчастной
страной свои цепкие паучьи лапы!..
Григорий Александрович Потемкин, сын захудалого отставного майора, родился в сентябре 1739 года в селе Чижове под Смоленском. С самого раннего детства он мечтал о духовной карьере и, поступив впоследствии в московский университет, не шутя думал о монашестве. Сначала он со рвением и прилежанием занимался богословием, так что когда Шувалов приказал выбрать двенадцать лучших студентов и прислать их в Петербург для представления ко двору, то в числе избранных оказался и «Гриц», как звали Потемкина в детстве. Но блеск и пышность елизаветинского двора так поразили воображение юного студента, что с той поры Гриц совершенно забросил занятия. Он повел беспутную жизнь, пьянствовал, развратничал, буйствовал; иногда вдруг на него словно что-то находило, он удалялся в монастырь, проводил дни и ночи у знакомых монахов в душеспасительных беседах и спорах о богословских тонкостях. Однако, едва выходил он из монастыря — снова начиналось разгульное беспутство. Однажды в драке по пьяному делу ему порядком испортили левый глаз, так что он плохо видел и никак не заживал.
Полное пренебрежение университетскими занятиями кончилось тем, что около 1760 года Грица исключили из университета. Потемкин занял у московского архиерея Амвросия пятьсот рублей под честное слово (которых так и не отдал — Потемкин вообще долги платить не любил) и уехал в Петербург, где определился в конную гвардию.
Ему удалось отличиться во время переворота 23 июня 1762 года: заметив, что у императрицы, обратившейся с речью к солдатам, не хватает портупеи, молодой вахмистр храбро подъехал к ней и предложил Екатерине свою. Он был замечен — сама Екатерина писала Понятовскому относительно переворота: «В конной гвардии офицер Хитрово и унтер-офицер Потемкин направляли все благоразумно, смело и деятельно».
Всесильный тогда Орлов заметил впечатление, произведенное красавцем-вахмистром на императрицу. По его ходатайству Потемкина произвели в полковники и камер-юнкеры, но... услали в Швецию в качестве чрезвычайного посла, который должен был объявить о перемене царствования в России.
В Швеции Потемкин пользовался большим успехом, и шведская королева написала своему брату, Фридриху Великому, что Потемкин «по всем признакам сделан из того теста, из которого в России пекут так называемых фаворитов».
К коронации Потемкин вернулся в Россию, но после этого торжества его поразило страшное горе: он окончательно лишился левого глаза. Потемкин захандрил, перестал показываться при дворе, пока однажды к нему не явились братья Орловы и не притащили его силой к Екатерине. Екатерина грустно посмотрела на его кривой глаз, опустила голову и махнула рукой: она не терпела физических уродств, и Потемкин, к тому времени все более и более пленявший ее, был вычеркнут из ее сердца. Правда, он был пожалован в камергеры, но в течение семи-восьми лет о нем, казалось, совершенно забыли.
Много должностей переменил в течение этого времени Потемкин. Кем он только не был! Казначеем, надзирателем за шитьем казенных мундиров, заседателем
обер-прокурорского стола в святейшем синоде, опекуном иноверцев. Видя, что ему не сделать здесь карьеры, Потемкин отправился в январе 1769 года волонтером в армию, воевавшую с турками, причем был произведен из камергеров в генерал-майоры.
В армии Потемкин отличился, и в 1770 году Румянцев-Задунайский отправил его с бумагами к императрице, причем в письме к Екатерине так рекомендовал молодого генерала:
«Сей чиновнику имеющий большие способности, может сделать о земле, где театр войны состоял, обширные и дальновидные замечания, которые по свойствам своим заслуживают быть удостоенными Высочайшего внимания и уважения, а посему вверяю ему для донесения Вам многие обстоятельства, к пользе службы и славе империи относящиеся».
Этими «многими обстоятельствами» был знаменитый греческий1 проект, с которым носился первое время Потемкин и который так волновал всю Европу.
Мы уже видели, что ловкому и хитрому Грицу удалось вернуть в полном объеме благоволение императрицы, которая забыла даже о кривом глазе и возвысила Потемкина почти до высоты собственного трона. С дальнейшей судьбой русского Аттилы читатели познакомятся на следующих страницах нашего романа, а пока постараемся вкратце объяснить, что именно снискало блестящему князю Тавриды нелестную кличку Бич Божий.
Потемкин был злым гением императрицы Екатерины. В борьбе за свое могущество и влияние, в жажде любостяжания, Потемкин вечно пугал государыню несуществующими заговорами, не стесняясь замешивать в них даже
Конечной целью этого грандиозного замысла было воссоздание на юге Европы Византийской империи для внука Екатерины, сына Павла, Константина.
наследника, великого князя Павла Петровича. Между прочим, прискорбная трагедия, которой закончилось земное существование императора Павла, была всецело следствием козней Потемкина: в бытность Павла I наследником Потемкин так истерзал его жизнь, так подорвал доверие к будущему императору, что с самого момента воцарения злобно и недоверчиво настроенным подданным был противопоставлен изнервничавшийся, больной душой государь — но это случилось уже после смерти Потемкина. А при жизни — сколько бед произошло из-за этой системы терроризирования мифическими бунтами да заговорами! Из-за нее просвещенная, либеральная, свободолюбивая Екатерина сплошь да рядом впадала в поистине восточный деспотизм; вследствие этой системы слова государыни о свободе просвещения, об освобождении крестьян, о гражданской самобытности, наталкиваясь на призрак бунта, оставались словами, а на деле имели место прикрепление к земле украинцев, преследование масонов, ссылка Радищева, Новикова и многих других лучших людей; вместо предоставления индивидуальной свободы гражданину дворяне, и без того терзавшие страну, злоупотребляя привилегированностью своего сословия, награждались указами, увеличивавшими сверх всякой меры их «вольность» за счет остальных русских людей.
Потемкин носился с великими планами, но неизменно преследовал цель не могущества и славы России, а собственной выгоды. Он мечтал о восстановлении Византийской империи за счет давнего русского врага — Турции. Но когда в 1787 году Потемкину была предоставлена возможность приблизиться к осуществлению этих планов, он так вяло, так лениво повел военные действия, что понадобились гений Суворова и его явное неповиновение приказам светлейшего главнокомандующего, чтобы спасти честь русского оружия. Почему? Это объяснялось очень просто: мечтая о Византийской империи, Потемкин надеялся стать византийским императором или, по крайней мере, всесильным русским резидентом там, но ко времени турецкой войны увидел, что эти надежды не могут сбыться...
Потемкин с поразительным неприличием третировал иностранных послов — он выходил к ним в халате, неумытый, и без церемоний выгонял, если появлялось лицо, с которым ему желательно было потолковать наедине. Это восстанавливало против него, и бывали случаи, когда русская политика терпела неудачи только потому, что представители иностранных держав вымещали на России свою неприязнь к всесильному фавориту. А с другой стороны — Потемкин готов был подличать и лебезить без конца, чтобы добиться от иностранного государя ордена, и в таких случаях не скупился поступаться русскими интересами.
Потемкин был алчен до смешного. Не довольствуясь огромными наградами, которые или сыпались на него милостями государыни, или бесцеремонно выпрашивались, он немилосердно грабил казну. Он самовольно взял себе винный откуп, по его настоянию был запрещен ввоз стекла и стеклянных изделий в Россию (у Потемкина был собственный стеклянный завод), он без отчета брал себе казенные деньги, торговал в свою пользу участками земли в Новороссии и Крыму (вместе с живущим на них населением) — словом, оптом и в розницу торговал интересами и достоянием России.
Потемкин был лжив, лицемерен, дерзок. Он скрывал от императрицы истинное положение вещей, устраивал при ее проезде по Новороссии и Крыму целые театральные представления с декорациями изб и статистами вместо поселян. Да полно — хватит ли бумаги для того, чтобы перечислить все неистовства этого русского Аттилы?
Скажем одно: двух таких государей, как Петр I и Екатерина II, было бы достаточно, чтобы возвести полудикую Россию на уровень культурных, просвещенных держав. Но хватило одного Потемкина, чтобы надолго задержать развитие России, чтобы искусственно сделать ее страной жалких рабов и упитанных сатрапов, страной, где свист нагайки заменял справедливость законов.
Отличную оценку системе Потемкина дал император Иосиф II, лично обозревавший «преобразованную» князем Новороссию:
«Ни в Германии, ни во Франции не смели бы предпринимать то, что здесь делается. Владелец рабов приказывает — рабы работают, им ничего не платят или платят мало; их кормят плохо, но они не жалуются, ибо не смеют...»
А как личность Потемкина характеризует данное в эпиграфе мнение прусского посланника графа фон Герца: «Это человек, одаренный гением и талантами; но его характер таков, что не вызывает к нему ни любви, ни уважения».
Впрочем, скажем несколько слов по поводу Потемкина как человека.
Потемкин был, безусловно, человеком огромного ума и многосторонне образованным. Он владел иностранными языками, был знатоком древней и современной зарубежной литературы. Светлейший считался одним из просвещеннейших ценителей искусства своего времени — в его художественной галерее было собрано все лучшее. Он отлично владел слогом, писал недурные стихи, сатиры и эпиграммы; сама Екатерина поручала ему редактировать свои сочинения. Но и эта любовь к искусству не служила облагораживающим мотивом в его жизни, а зачастую толкала на неблаговидные действия. Мы уже видели, как он послал купцу Лобанову плохую копию вместо оригинала. Это было еще сравнительно невинной шуточкой в репертуаре князя Тавриды!..
Потемкин был рожден для роли избалованного сатрапа. По временам он загорался, развивал кипучую деятельность, но сейчас же остывал и затем неделями валялся на диване среди представительниц своего многочисленного гарема. Вообще он был поверхностен и отделывался в большинстве случаев краснобайством.
О необычайной развращенности Потемкина до сих пор сохранились легенды. В своих вожделениях русский Аттила не щадил даже родных племянниц — уцелевшие записочки Потемкина ясно свидетельствуют, что Александра (впоследствии графиня Браницкая), Варвара и Надежда Энгельгард состояли с ним далеко не в платонических отношениях. Вот одна из этих записочек:
«Матушка Варенька, душа моя, жизнь моя! Ты заспаласьдурочка, и ничего не помнишь... Я, идучи от тебя, тебя уложил, и расцеловал, и укрыл шлафроком и одеялом, и перекрестил. Прощай, божество милое, целую тебя всю».
Помимо этих романов с племянницами, у князя было бесконечное количество других. Даже во время осады Очакова у него в землянке помещался целый гарем. Надо исписать десятки томов, чтобы перечислить всех его возлюбленных. Коснемся только одной, игравшей в жизни и смерти Потемкина одну из главных ролей.
В свою бытность в Валахии Потемкин увидел на улице девочку-цыганку Б одену, и она с первого взгляда пленила его своей фантастической красотой и экзотическим танцем, который она исполняла под мерные удары бубна. Потемкин навел справки, узнал, что Бодена принадлежит старому, уродливому греку, купил ее и в качестве своей крепостной увез в Россию. В первое время он старательно скрывал от императрицы свою связь с Боденой, но — шила в мешке не утаишь! — это скоро стало известным императрице. Впрочем, Екатерина Алексеевна, не похожая на других царственных подруг, только посетовала, что «одноглазый Купидон», как прозвали Грица при шведском дворе, терпит вызывающее и наглое обращение с собой этой «распутной девки».
А Бодена действительно вымещала на Потемкине все то, что пришлось потерпеть от него другим женщинам.
Он окружал ее чрезвычайной заботливостью и вниманием. Так, зная, что Бодена страшно любит виноград и арбузы, он командировал своего адъютанта Бауэра в Крым за виноградом; второй курьер был послан в Венгрию за арбузами для «смуглянки-ведьмы», как Гриц называл Бодену. Он приказывал набивать ее матрас сзежими розовыми лепестками, говоря, что «подобное тело не заслуживает иного ложа, кроме роз». Он выписал из Парижа и Лондона двух знаменитейших художников, которые по его приказанию нарисовали ему пляшущую Бодену во всевозможных позах.
А она... она издевалась над ним, капризничала, высказывала ему в лицо горькие истины. И, грозный для всех, Потемкин был мягче воска и покорнее собаки в руках капризной цыганки.
Окружающие склонны были видеть в этом следствие особых чар. И действительно — стоило светлейшему выйти из себя от дерзких причуд этого полуребенка-полуженщины, как она хватала бубен и принималась вертеться перед князем в прозрачных, развевающихся одеждах. И Потемкин смирялся. Так продолжалось до тех пор, пока...
Но читателю, интересующемуся судьбой Потемкина и Бодены, мы предложим обратиться к дальнейшим страницам нашего романа.
О безумном комаре и непокорной цыганке
Стоял чудный весенний день. По Павловскому парку медленно шла, прогуливаясь, парочка, казавшаяся живым олицетворением самой беспросветной скуки. Мужчина громко позевывал, потом принимался насвистывать сквозь зубы грубую солдатскую песенку; дама с грустной рассеянностью посматривала по сторонам, и умоляющий взгляд ее скорбных прекрасных, лучистых глаз обращался к спутнику только тогда, когда ему вдруг приходила в голову мысль заняться образованием одной из покорно следовавших за ним собак, что неизменно влекло за собой свист нагайки, жалобный визг собаки и грубые проклятия учителя.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37