А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— спросила мать, глядя на меня через отцовское плечо.
— Ничего,— ответил я. И тихо добавил: — Маленький спиритический сеанс. Ведь можно поговорить с друзьями?..
Когда отец, станцевав румбу, почувствовал боль в области сердца, а шампанское было выпито до дна, к нам постучали соседи, чтобы поздравить с Новым годом и пожелать всяческих благ. После взаимных поздравлений я сразу же улизнул и закрылся в своей комнате.
За окном еще вспыхивали залпы праздничного фейерверка, и его цветистую россыпь ночь подхватывала белой сетью деревьев. Вот совсем недалеко раскрылся новый букет, и комната озарилась зеленым холодным светом. Я посмотрел на свои руки — они тоже были зелеными.
Я присел на кровать и стал вглядываться в темноту ночи, которую время от времени нарушали лишь эти искусственные звезды. Мне нравится глядеть в темноту, и я могу просиживать так часами. Когда долго смотришь на ветви деревьев, дрожащие за окном, они приобретают самые причудливые формы, медленно начинают уплывать в сторону, а потом снова возвращаются на прежнее место.
Часы на башне музея четко пробили час — бам, и металлический, гудящий звук боя тут же застыл в студеном воздухе. Это было лаконичным напоминанием о том, что первый час новых радостей, новых забот, а может, разочарований уже миновал. Для всех.
Один час списан и с моего счета.
Передо мной новый год (правда, за вычетом одного часа). Совершенно пустая анкета, одну графу которой я могу уже заполнить: прошел один час. Только и всего. Итоги пока подводить рано.
Быть может, сейчас кто-то и анализирует дотошно свои ошибки, делает, по словам моего отца, «соответствующие выводы», может, даже осуждает себя (хоть и с опозданием) за различные промахи в прошлом и, умилившись таким покаянием, наконец засыпает. Он мог бы записать в своей анкете: «Я покаялся» — в уверенности, что открыл этим новую эру своей жизни.
За окном едва заметно покачиваются белые ветви каштана, их тени ложатся узором в четырехугольном отсвете окна на полу. Я думаю. Мои самые большие надежды — в этой отвлеченной анкете времени, которая лежит теперь передо мной. Наверно, все девятнадцатилетние ожидают больших перемен. Должно быть, это вполне естественно. Это ожидание подогревается и тем, что я уже сделал первые шаги на пути, которым идут все без исключения. В том числе и мои друзья.
С некоторых пор я почувствовал, что утратил доверие к себе, хотя признаться в этом и было нелегко. Но сделать такое признание заставила меня боязнь утратить нечто более ценное. И все вдруг показалось мне дурацким фарсом, в котором я часто сам разыгрываю какую-то роль. Дальше так нельзя. Мои отношения с людьми зашли в тупик. Я думал: как нужен человек, перед которым не надо было бы притворяться, как перед другими, подлаживаясь к их вкусам и взглядам. Так мне было бы легче. Однако, в сущности, это опять означало бы обособление...
И все же огромное расстояние отделяло меня от друзей. Быть может, оно появилось еще тогда, когда мы все собирались на краю старого парка играть в футбол. Играли мы подолгу, а потом, когда уже смеркалось, усталые и проголодавшиеся, отправлялись собирать щавель. Мы разбредались по всему полю, я лежал на животе, уткнувшись носом в траву, и жевал сочные листья щавеля. Тогда я, казалось, забывал все — и друзей; и футбол, и небо, зардевшееся на западе; я жевал щавель, и в этом запутанном мире трав возникали картины моих будущих странствий. Товарищи иногда расходились по домам, оставив меня одного в высокой траве; и я возвращался один, выходил на дорогу, где зажигались зеленые огни, и нехотя тащился домой, волоча усталые ноги, свою тень и блекнущие воспоминания о несостоявшихся путешествиях.
Потом поле засадили деревьями, мы уже не играли в
футбол, а затем вдруг обнаружили, что выросли, но остались друзьями.
Вспоминается толстяк Донатас, наш общий любимец. Он работает киномехаником. Перед моими глазами Донатас всегда такой, каким я вижу его на работе: в черном фланелевом халате, он сидит на высоком алюминиевом стульчике. На вид он несколько грубоват, а на самом деле — душа парень. В прошлом году он окончил среднюю школу и теперь собирается уехать.
— Куда? — однажды спросил я его.
— Не знаю. Далеко...
Я удивился, но потом вспомнил, что точно такими же словами я когда-то ответил на его вопрос. Но на сей раз эти слова принадлежали ему — он сохранил их дольше, чем я.
— У жизни есть еще какая-то оборотная сторона, и мне кажется, что я иногда вижу ее. Пугаюсь, втягиваю голову в плечи, но все же хочу познать ее. Иначе меня будет терзать мысль, что я прозевал нечто очень важное.
Словно заноза, застряли в моей памяти эти его слова. Тогда я окинул взглядом аппаратную, будто что-то потерял, и, попрощавшись, ушел. Девушками он не интересовался, однако к нашей Лайме, в которую все мы были тогда влюблены, он питал какую-то особую склонность.
Лайма в прошлом году поступала в консерваторию, но неудачно.
— Артистки из меня не получится,— решила она.— Обождем до следующей весны...
Она выделялась довольно экстравагантным поведением, была высокого роста, выражение ее продолговатого лица постоянно менялось — то высокомерное, то даже чуть нагловатое, а полные яркие губы улыбались иронически и снисходительно. В компании она обычно начинала капризничать.
Но один раз я видел ее другой. Плачущей.
— Какое вам всем до этого дело! — огрызнулась она, когда я поинтересовался, отчего она плачет.— Дай сигарету, если есть.
Закурила, помолчала немного и, вздохнув, сказала:
— И бревно же этот Ромас! Даже целоваться не умеет по-настоящему... А ты-то умеешь?
— Конечно.
— И вообще, все мужчины свиньи.— Лайма немного выпила в тот вечер, и мне захотелось ей возразить. Но она перебила меня: — А ты был когда-нибудь с женщиной?
— Нет, Лайма, еще не успел,— честно признался я.
— Врешь, Марти, все вы врете.
Сказано это было не зло. Лайма снова задумалась. Я никогда не видел ее такой. Она вызывала во мне любопытство и жалость.
— Это идиотство, когда человек прикидывается дерьмом, не будучи им на самом деле.
Я удивился. Лайма нетерпеливо махнула рукой:
— Это я про себя. Ты не обращай внимания. Я иногда несу всякую чепуху. Ведь я пьяна?..
И тут же приставила свой маленький кулачок к моему лицу.
— Но, черт побери, все это останется между нами и должно быть забыто! Слышишь?!
Я кивнул.
— Ведь Ромас хороший, правда?— спросила она вдруг.
— О, он бесподобен.
— Отчего это, Марти, мы всегда мечтаем о том, что для нас недоступно? Или хотим видеть в другом черты, которых не хватает нам самим?
— Не знаю. Я сам многого не знаю.
Больше Лайма меня не расспрашивала.
Но такой я ее видел всего лишь раз.
Когда мне хочется вспомнить лица друзей, я всегда вижу одни только желтые пятна, а когда стараюсь разглядеть отдельные черты, то они хоть и выступают отчетливей, но искажаются до неузнаваемости...
Генрикас носил волосы на пробор. Волосы были короткие, неопределенного песочного цвета, аккуратно зачесанные набок. Под ними покатый лоб с ложбинкой посередине. Брови, темнее, чем волосы, были прямые, как две черточки. Острый и тонкий нос как-то неожиданно выделялся среди других черт лица — мягких и рыхлых. Только нижняя челюсть, выдвинутая вперед, придавала лицу энергичное выражение.
Я не любил Генрикаса, потому что он был склонен прихвастнуть, рассказывая о своих похождениях. Он
был самый старший из нас, мечтал стать кинорежиссером и работал на фабрике худруком.
Мы собирались у Ромаса, который окрестил нас львами, борющимися с повседневностью и примитивом. Тут начинались нескончаемые дискуссии. Однако кто знает, была ли это действительно борьба или бегство...
Музейные куранты пробили дважды, словно античный воин ударил мечом о медный щит. Время.
Время искать себя среди множества вещей, людей и событий. Время подавить ту тревогу, которую возбуждает грядущая, большая и новая ответственность.
С утра — отлив, надо разобраться, вчера я много думал, жаль, если все это пойдет насмарку, ухватись, ухватись за нить мыслей (а были ли они вообще?), ты должен подтвердить это сам, своим собственным поведением. И я подтверждаю, до самого обеда, а после обеда — апатия. Не слишком ли большая роскошь апатия? Увидим, увидим, до ужина придумаем что-нибудь другое.
Мне вздумалось полакомиться снегом. Сгреб его с подоконника, мягкий, пушистый, и кладу в рот. Совсем как в детстве. Много его намело за ночь, я и не заметил, когда начало и когда кончило мести.
Я повязал уже галстук. Пора «плыть на остров».
«Остров»— это кафе, в котором собираются мои товарищи. Сегодня туда должен пожаловать и я; вчера они праздновали у Ромаса, наверно, было весело, сегодня — разговоров не оберешься.
Войдя в кафе, я сразу же убедился, что за пестрая фауна здесь собралась. Из раздевалки хорошо просматривался весь зал за стеклянной дверью, и я тотчас отыскал там моих друзей. Они сидели в углу, у окна, и, когда я пробирался между столиками, Генрикас первый заметил меня, театральным жестом он вскинул руки над головой и крикнул:
— Мое почтение положительным персонажам!
Товарищи обернулись ко мне. Только теперь я заметил рядом с Генрикасом незнакомую девушку.
— Познакомься,— кивнул он в ее сторону.— Это Юдита, короче — Дита. Иначе говоря, новое действующее лицо на сцене.
Он нагнулся к моему уху и добавил:
-— Не девочка, а шедевр...
— Не говори так,— вспыхнула она.
Меня удивили теплота ее голоса и ее лицо. Детский овал, смущенная улыбка, дрожащая на губах, темные и ровные, по-мальчишески стриженные волосы, которые еще больше оттеняли белизну лица. Тонкая шея и покатые плечи, обтянутые голубоватым джемпером.
— Очень приятно,— пробормотал я и подал руку.— Мартинас. С Новым годом!
Перездоровавшись со всеми, я сел на свободный стул между Донатасом и Лаймой.
— Нехорошо опаздывать,— медленно произнес Донатас, помешивая ложечкой кофе.
— Теперь это модно,— ответил я.— Ну как, весело было вчера у Ромаса?
— Как кому...— протянул тот.
— А ты еще в роли толстяка-отшельника? Пропадаешь, брат!
Он невесело улыбнулся, пожал плечами и ничего не ответил.
— Давно тебя не видала, Мартис,— сказала Лайма.— Но ты нисколько не изменился. Не правда ли, Ромас?
Губы у Лаймы ярко накрашены, она в черном платье с закрытой шеей. На плечи спадают длинные золотые волосы — гордость нашей компании.
— Да так уж повелось, что мы ищем перемен там, где они меньше всего могут быть,— ответил я вместо Ромаса.
— Я же говорил, что он придет!— не сдержался Ромас.— Я всегда верил в тебя, старина!
— Что будем пить?— спросил Генрикас.
— Кто что,— ответил Донатас.— Полная демократия.
— Нет,— запротестовал Ромас.— Сегодня такой день, что все должны приложиться.
Договорились, к чему будем «прикладываться», взяли также кофе с бисквитом. Я попросил еще компот из абрикосов.
Юдита тем временем сидела чуть склонив голову, сложив руки на коленях и несмело оглядываясь вокруг. Я понял, что со всеми, кроме меня, она уже знакома.
Генрикас отошел к стойке бара, мне захотелось курить, и я последовал за ним.
— Послушай,— сказал я,— я что-то не разберусь. Виноват, отстал от жизни. Кто это?
Он довольно усмехнулся:
— Что ж, могу дать краткую биографическую справку: матери у нее нет, живет с отцом, старик ее очень любит, в этом году она окончила музыкальную школу. Удовлетворяет тебя моя информация?
— Не очень. Ну да более исчерпывающую я постараюсь получить сам.
Мы вернулись к столику. На эстраде собирался джаз.
— Чего ты такой кислый?— спросил я Донатаса.
— Пустяки,— поморщился он.— Летом куплю себе спиннинг, и все будет хорошо.
Генрикас уже рассказывал какую-то историю, но начала ее я не слышал.
— ...пили мы под лозунгом «Будем сильнее самих себя». Вылакали пару бутылок. Потом встретили еще нескольких дружков. Те тоже заказали. Мы всё ликвидировали. Интересный получился там у меня диалог с одной женщиной, но я не очень-то уж и помню. Потом...
Я не стал больше слушать. Его рассказы о вылаканных бутылках порядком уже мне надоели. Я посмотрел на Диту. Она разглядывала свои руки, сложенные на коленях, и было не ясно, слушает она Генрикаса или о чем-то думает.
Заиграла музыка, я пригласил Юдиту. Танцевала она легко и на редкость ритмично, ровное ее дыхание ласкало мне шею, а у меня никак не поворачивался язык начать разговор.
— Вы любите танцевать?— начала она первая.
— По правде говоря, нет. Ни танцев, ни разговоров о них. Да и танцевать-то я почти что не умею.
— Нет, вы хорошо танцуете,— сказала она уверенно, но я не видел ее глаз.
— Неправда. Во время танцев мне всегда хочется расстегнуть воротничок и положить галстук в карман.
— Оригинальное желание.
— Генрикас тоже оригинал, не правда ли?
Она промолчала.
— Вообще же я рад, что вы попали в нашу компанию.
— Почему?
— Мы посадим вас на высокий стул у бара, будем поливать вином и кофе, и из вас вырастет такой цветок, что ого-го!
— Пугаете?— усмехнулась она и откинула голову.
— Шучу,— ответил я, но в голове предательски прозвучала невеселая нотка.
Танец кончился, и мы вернулись к столу.
Донатас поднял бокал:
— Выпьем за пополнение армии новыми кадрами.
— Ты хотел сказать — армии львов?— вмешался Ромас.
— Нет, я имею в виду нашу, советскую.
— Что за идея?— Брови Генрикаса поднялись коньком.
— Вчера я был в военкомате. Придется идти служить.
— Когда?—всполошилась Лайма.
— Пока не знаю. Но, должно быть, ждать уже недолго.
— Так вот отчего ты такой кислый?— сказал я.
— Ни черта я не кислый. Подходит время, и надо идти. И я нисколько не переживаю из-за этого. И сочувствия мне тоже не требуется.
— А как со спиннингом?— тихо спросил я Донатаса.
— Не знаю,— протянул он.
— Правильно,— согласился с ним Генрикас.— Мы ничего ведь не знаем о своем социальном назначении. На этом свете рождаются и солдаты и кутилы. Не унывай, старик, мы будем вместе с тобой до тринадцатого удара и понесем твой чемодан. Выпьем!
Помню, ты учил меня рыбачить, Донатас, однако рыбака из меня не получилось. Мы терпеливо высиживали на бревнах причала, ты сосредоточенно закидывал удочку, а мне все что-то не везло, и я, потеряв терпение, обычно сторожил наши детские сандалии и банку с червями. А вот ты был настоящим рыбаком — спокойный, терпеливый, мне же оставалось только сторожить банку с червями; теперь ты опять впереди нас, и мы лишь понесем твой чемодан. Ты был терпелив и вынослив, как индеец, когда ловил рыбу в рыжей воде у причала, таким же ты остался и после, когда до крови разбивал себе колени и локти, защищая ворота на Щавелевом поле. Мы не всегда замечали тебя, хотя
ты постоянно был с нами, но, прости меня, Донатас, часто ведь не замечают тех, кто идет впереди...
— Ну-ка, Ромас, старый боевой клич!— предложил Генрикас.
— Потонем же, братцы, в серятине,— пробубнил Ромас.
— За то, чтобы не потонуть в серятине!— поднял бокал Генрикас.
Подняли и мы. Юдита окинула нас удивленным взглядом и опустила глаза.
— Почему ты не пьешь, Дита?— склонившись к ее плечу, спросил Генрикас.
— Я не знаю, что вы называете «серятиной»...— виновато сказала она.
— Это когда мы начинаем зависеть от вещей,— спокойно пояснил Генрикас.— Ну, представь себе, Дита, ты принимаешь какое-нибудь решение. Одно из многих. Хотя человек, делая выбор, тем самым отказывается от одного или многих других возможных решений. Значит, это равносильно потере возможностей. Но так приходится делать. Ты будешь вариться в одном котле, скажем, с фасолью, другие — в котле с горохом. Словом, мы все попадем в суп. Придется покупать диван- кровать, торшер, секции, а дальше — полная зависимость от вещей. Ты слышишь меня, Дита?
— Слышу,— ответила она.— Но в этой «серятине», как вы это называете, есть и свои радости, надо их только найти. Больших радостей в жизни не так уж много, поэтому не надо отказываться от маленьких радостей, которые дарит нам каждый день. И от тех, которые нам дарят люди. Надо ценить и беречь их. Маленькие радости можно найти везде и всегда, только надо уметь их видеть. Тогда и не будет «серятины».
Мы слущали.
— Продолжай, Дита,— попросил я.
— Это и все,— улыбнулась она.— Это совсем просто.
— Нет, это не просто... Это очень важно,— пробормотал я, внимательно следя за ее лицом.
— Маленькие радости в серятине?— усомнился Ромас.— Так ли уж это ново? Да это же тоска, братцы! И все же давайте выпьем за маленькие радости.
Мы выпили, я посмотрел на Донатаса. Тот снова погрузился в свои мысли. Почувствовав мой взгляд,
он засуетился и повернул ко мне свою остриженную ежиком голову.
— Терпеть не могу суббот и воскресений,— как бы оправдываясь, медленно заговорил он.— Они забивают меня, словно бильярдный шар в лузу...
— Вот именно,— согласился я.— У меня такое же ощущение.
Он немного оживился.
— После того как был введен семичасовой рабочий день, оказалось, что многие просто не умеют использовать свой досуг, даже побаиваются его. Досуг нужно посвящать общению с людьми. Это, по-моему, самая большая ценность. Иные и понимают это, но поступают как раз наоборот. Замкнутый круг людей, общение только с ними, а потом вдруг ни с того ни с сего — чувство одиночества. Многие даже не могут отличить скуки от одиночества.
— Нам это не угрожает, мы общаемся; «выплываем на остров»,— с иронией заметил я.
— Ха!— впервые за весь вечер рассмеялся Донатас.— Собираемся как бы для того, чтобы пококетничать друг перед другом. Роли распределены, сами знаем, что это игра, но стараемся об этом не думать.
— Меня тоже не покидает ощущение какой-то искусственности наших отношений,— признался я.
Я доедал свой абрикосовый компот, когда Донатас поднялся.
— Мне пора,— коротко объявил он.
— Тут послышался финальный свисток судьи,— невесело произнес Генрикас.
— И мне пора,— сказал я, вставая.
— Вы нас предаете?— удивилась Лайма.
— Завтра рано вставать,— пояснил я.
— Ну ладно,— махнул рукой Генрикас.— Мы остаемся. Спокойной ночи.
— До свидания,— сказал я, посмотрев на Юдиту. Она опустила голову.
На дворе была оттепель. Капало с крыш.
— А мне ее жаль,— сказал Донатас, шагая рядом со мной.
Я понял его, но все же спросил:
— Почему?
Он пытливо посмотрел мне в глаза.
— Ты и сам знаешь.
Я молчал.
— Нам надо поговорить,— добавил он.— Приходи в аппаратную, когда сможешь.
— Приду. Непременно.
— Спокойной ночи,— и, пожав мне руку, Донатас свернул в переулок.
В моих ушах все еще звучал мягкий голос Диты. Маленькие радости. Неужели в этом ответ на то, что меня сейчас больше всего мучает? Нет, слишком уж это просто. Надо еще встретиться и поговорить.
Дул теплый ветерок, принося знакомый фабричный запах дыма. Под ногами чавкал талый снег. Ступай, Мартинас, домой, ступай, если хочешь перехитрить свой старый будильник...
Двадцать четвертое января.
Лондон. 24 января в Лондоне в возрасте 90 лет скончался Уинстон Черчилль.
Париж. 24 января. На аэродроме Корбэ (департамент Изер) разбился реактивный самолет Т-33. Два пилота погибли. Самолет, который базировался на военной базе в Туре, упал на ангар. Во время возникшего пожара сгорело 5 самолетов и 6 планеров.
Вашингтон. 24 января. Помощник государственного секретаря США по делам Дальнего Востока Вильям Банди произнес в Вашингтоне большую речь о политике США в Южном Вьетнаме. Но словам Банди, политическое положение в Южном Вьетнаме «в настоящее время критическое».
Браззавиль. 24 января. Подписано соглашение между республикой Конго (Браззавиль) и СССР о культурном сотрудничестве.
Двадцать четвертого января я стал рабочим.
Стал рабочим.
Токарем.
А по дороге домой мне казалось, что я бесконечно стар. Как моя профессия, как мое имя. Как городские камни.
Все было очень просто. Я долго стоял в полутемном узком коридоре, заставленном рассохшимися шкафами без дверец. В конце коридора, за небольшим окном, белел наш цех, заключавший в своих стенах гул стан
ков, запахи машинного масла, металла и пота. Я думал, что, пожалуй, слишком уж долго стою в этом затхлом коридоре, ну, не сегодня, так завтра — успею. И тут меня сразу же вызвали. Странно, в моей памяти сохранился только этот полутемный коридор с набитыми бумагой шкафами, всего остального словно и не было. А ведь был, я это знаю, и пожилой рабочий с кинематографическими морщинами под глазами и вокруг рта — «следы ночных смен», были и другие члены комиссии, были и вопросы, и я чувствовал себя как первоклассник, вызванный к доске. Все мы превращаемся в первоклассников, когда сталкиваемся с чем-то новым, непривычным, хотя и долгожданным,— словом, перед началом чего-то нового. Но если это начало имеет свое продолжение, оно почти всегда забывается. Было еще «надеемся, вы оправдаете доверие», «могут быть и трудности», а под конец — счастье скатиться вниз по лестнице и глотнуть свежего воздуха. Войдя в цех, я разыскал Жорку. Тот уже кончил работу и чистил станок.
— Уже?
— Ага.
Жорка подал масленку и попросил:
— Полей-ка на руки.
Он долго тер их, потом спросил:
— С завтрашнего дня будешь работать самостоятельно?
— Наверное,— я и сам не знаю, отчего мой ответ прозвучал так вяло.
— С тебя пол-литра.
Я согласился. Ближе всего было сходить в ресторан на вокзале. Жорка выпил две рюмки и помрачнел.
— Не думай, не будет ни пирогов, ни пышек. И мастер еще заставит тебя поплясать. Если что, айда ко мне, помогу. Можешь взять у меня один инструментальный шкафчик, он почти пустой.
— Спасибо, Жорка,— поблагодарил я. Инструментальный шкафчик — большое дело для начинающего.
Он старательно вытер рот бумажной салфеткой и закурил.
— Ты хорошо работал со мной. Продолжай в том же духе. Придется — разорвись пополам, а сделай.
Я вслушивался в его слова, стараясь проверить, слышу ли я их впервые. Должно быть, нет. Припомнились совсем другие слова: «Принимая какое-либо решение, ты тем самым отказываешься от другого или нескольких возможных решений, и не всегда окончательное бывает единственно верным. Это равносильно потере возможностей...»
Я сильно тряхнул головой. Чепуха! Неужели люди всю жизнь только и делают, что стараются для максимального количества вещей найти их настоящее место. Включая и себя, если человек сам успел превратиться в вещь. Я кивнул в знак согласия и чуть заплетающимся языком проговорил:
— Жорка... я рабочий?
И снова вслушался, желая убедиться, действительно ли это так.
Совершенно неожиданно я встретил на лыжной базе Диту, она была одна в большой холодной комнате. Присев на корточки у печки, она грела башмаки и задумчиво глядела в огонь. Лицо ее раскраснелось от огня, глаза были прищурены, а руки, в которых она держала громоздкие башмаки, вытянуты вперед, как у танцовщицы. К стене были прислонены пара лыж и палки, в углу на вешалке висело ее зеленоватое пальто, а пояс валялся на полу.
Я нагнулся и поднял пояс. Она обернулась, увидела меня и встала, все еще держа в руках башмаки.
— Здравствуй, Дита,— сказал я.— Что это за языческий обряд?
— Башмаки так промерзли, что ноги совсем закоченели,— улыбнулась она.
— А где Генрикас?
— Он не любит кататься на лыжах,— и улыбка исчезла с ее лица.— Сегодня отличная погода, правда?
— Я начинаю верить в телепатию. По дороге сюда я думал о тебе, и вот — встретились. Что это, судьба? А может, одна из неожиданных маленьких радостей?
— Ты не забыл еще?
— Нет.— И повесил ее пояс.
— Башмаки уже согрелись,— прибавила она.— Ты любишь кататься один?
— Да,— признался я.— Но это не значит, что мы тут же пожмем друг другу руки и пожелаем не сломать ногу.
— Ну конечно,— рассмеялась Дита.
Я подошел к окошечку и обратился к старичку с лицом мыслителя:
— Мне только лыжи, ботинок не надо.
Я радовался, что так неожиданно встретил Диту и что представился отличный случай побеседовать наедине. Когда мы вышли из базы, снег дымился и горел в лучах солнца. Его кристаллический блеск слепил глаза. Вдали виднелась белокрышая стена леса, а здесь, по взгорьям, рассыпались молодые елочки. Тяжеленные снежные гроздья пригибали их нежные ветви.
— Им, должно быть, тяжело,— показал я лыжной палкой на елки.
— Они знают, что это красиво, потому и не чувствуют никакой тяжести.
— Ты права,— пошутил я,— ведь они тоже девушки...
Она ничего не ответила, оттолкнулась палками и спустилась с горы. Я немного обождал и понесся вслед. Мы долго катались. Когда, осыпая с ветвей снег, мы взлетели на другой холм и остановились, я увидел, что лицо Диты помрачнело.
— Ты отлично съехала с горы!— заметил я, не понимая внезапной перемены ее настроения.
— А ведь и людей тяготит их поза,— неожиданно сказала она.
Я на минуту задумался. Наблюдая за тем, как она палкой ковыряет пушистый снег, я никак не мог понять, относит ли она и меня к этим людям или же только высказала общую мысль. Ветер безжалостно обтачивал мои уши, они, наверное, горели, и поэтому я не боялся, что Дита заметит, как я покраснел. Дурацкое свойство — если кто-нибудь ненароком заденет меня за живое, я сразу же краснею. И все же я решился обезоружить ее.
— Можно подумать, что каждый человек выбирает себе какую-то позу, которая кажется ему наиболее подходящей.
Дита перестала ковырять снег и решительно посмотрела на меня:
— Есть люди, которым поза просто не нужна. Это смелые, сильные люди. Но у большинства обычно даже две позы, одна — вроде повседневной одежды, с которой редко расстаются, другая — для торжественных
случаев. Что, смешно рассуждаю?—Она неуверенно рассмеялась.
— Позу можно разглядеть только в том случае, если знаешь подлинное «я» человека, так сказать, в его чистом виде, а то легко ошибиться и принять привычную позу за естество.
— Нет, нет!— воскликнула Дита.— Вот ты теперь горячо мне доказываешь, и я знаю, что это не поза. И совсем нетрудно разглядеть, где поза и где нет.
— О-о!— вздохнул я.— Дал бы мне бог такую способность. Но я, пожалуй, склонен оправдать позу, если это только маскировка страдания или страха. Не всегда надо плакать, когда хочется прослезиться.
— Значит, нет ничего настоящего?
— Почему же?— Я смутился, потому что не ожидал такого прямого вопроса.— Когда человек вышел из пещеры, он прикрывал свою наготу одеждой из листьев. А теперь... хм... хм... в нашу эпоху, мне кажется, и для чувств пригодилась бы какая-нибудь одежонка.
— Надо, чтобы люди всегда были естественными. Надо ведь?
— Надо... Однако бывают и минуты слабости, а я, скажем, вовсе не хочу показывать это другим, потому что сразу же найдутся субъекты, которые вызовутся направить тебя на путь истинный. Это что, поза или только страх?
— Страх?— удивилась она, но сразу же ее брови снова выпрямились. На лице не осталось больше прежнего выражения заинтересованности, по-видимому, ею овладела уже какая-то новая мысль.— Мне кажется, что Генрикас все время чего-то боится и только старается этого не показывать...
Она сказала это тихо, с плохо скрытым волнением, я же смотрел на ее горящие губы, ожидая, когда они снова раскроются для слов, заботливо согреют их теплым дыханием.
— Все мы боимся,— сказал я.— Все.
— Чего же?— В ее вопросе было и удивление, и досада, и испуг.
— Мы боимся ошибок. Боимся заблуждений. Не хотим втискивать свою жизнь в стандартные коробочки! Нас страшит повседневная серость, примитивное течение жизни. А примеров кругом достаточно!—-Я заметил, что повысил голос почти до крика.
Она смотрела на меня растерянная и удивленная.
— Ладно, хватит этих разговоров,— сказал я и улыбнулся, чтобы ободрить Диту.— Может быть, самая верная — это твоя теория маленьких радостей,— добавил я с горечью.
— А ты тоже боишься?
— Боюсь, что меня разбудит будильник.
— Только и всего?
— Разве этого мало?
Она не ответила.
— Взберемся-ка на самую высокую гору,— предложила она и показала рукой на склон со следами зайца на снегу.
— На самую верхушку? До конца?
— Ага...
Мы начали взбираться наверх, но вскоре я остановился.
— Дита!— крикнул я.— А когда мы стали говорить друг другу «ты»?
— Не помню,— рассмеялась она.— Я даже не заметила...
Возвращались уже вечером. Дома — как аквариумы.
— Покажи мне окно твоей комнаты, Дита,— попросил я.
— А вот и не покажу.
Я приблизился к ней на шаг.
— Очень тебя прошу...
— Ну вот,— нехотя подняла она руку в узорчатой вязаной варежке.— Куда ты смотришь? Не там.
И засмеялась.
— Вон!— крикнула она, откинув голову.— На третьем этаже.
Ее волосы на мгновение коснулись моего лица, а шарфик, соскользнув в сторону, обнажил ослепительно белую шею.
— Да,— глухо произнес я.— На третьем этаже...
И губами осторожно дотронулся до ее теплого виска.
Дита внезапно повернулась, прислонилась к стене и
пытливо заглянула мне в глаза. Потом, как бы с трудом проглотив что-то, долго молчала.
— Мне пора,— неожиданно услышал я.
— Уже?
— Спокойной ночи,— Дита грустно улыбнулась и исчезла в темном подъезде.
Жорка оказался прав: начинать было нелегко. Станок мне достался в самом конце цеха, старый, как заезженная кобыла. Ничего не поделаешь — таков жестокий закон для новичков. Собрать недостающие инструменты помогли Сильвис и Жорка. Но тут же выяснилось, что работать только в первую смену мне не удастся — не было свободных станков. Во вторую же я не мог работать — надо было посещать вечернюю школу. Однако мастер сделал рыцарский жест: позволил мне одному работать в ночную смену, хотя наш участок работал лишь в первые две.
1 2 3 4 5