А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Мосейн рассортировал вещи.
– Завтра, – сказал он на фарси, – наденьте на себя все, что сможете. Остальное оставьте здесь.
Он повертел в руках два моих жемчужных ожерелья и жемчужный браслет, затем сунул их в карман.
Пытаясь ему угодить, я сгребла всю свою косметику и протянула ему.
– Отдайте это своей жене. Есть ли у него жена?
Он сложил в стопку деньги, паспорта и мое золотое ожерелье.
– На ночь оставьте это у себя, – сказал он. – Но, прежде чем мы двинемся в путь, я должен буду все это у вас взять.
– Хорошо, – быстро согласилась я.
Он посмотрел на книжку, которую Махтаб прихватила с собой. Это был учебник фарси. Когда он сунул его за пазуху, Махтаб расплакалась.
– Он мне нужен, – всхлипнула она.
– Я верну, – отозвался Мосейн.
С каждой минутой он становился все загадочнее. При всей его доброжелательности, смысл его слов и действий не оставлял нам выбора. Он улыбнулся нам с отеческой снисходительностью; его жемчуга оттягивали мои карманы.
– Я приду завтра, – сказал он. И вышел в темную, морозную ночь.
Вернулась женщина и тут же начала приготовления ко сну. Оказалось, что одеяла, которые она аккуратно свернула в углу, должны были служить постелью нам, ей, ее мрачному мужу и малышу.
Было поздно, и мы с Махтаб свернулись калачиком на одном из половиков, поближе к керосинке, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Наконец Махтаб забылась тяжелым, тревожным сном.
Уставшая, мучимая беспокойством, я лежала рядом с дочерью, дрожа от холода и голода. Я боялась, что Махмуди каким-то образом напал на наш след и пустился в погоню. Я боялась полиции, солдат, пасдара. Боялась завтрашнего дня и коварного перехода через границу. Каков-то он будет? Придется ли нам с Махтаб притворяться больными или ранеными в карете «Скорой помощи» Красного Креста?
Я боялась за отца. За маму. За Джо и Джона.
Незаметно мои страхи вогнали меня в полузабытье – я то погружалась в сон, то просыпалась.
К рассвету в сарае стало нестерпимо холодно. Махтаб непроизвольно вздрагивала во сне.
Женщина поднялась спозаранок и принесла нам чай, хлеб и очередную порцию прогорклого, несъедобного сыра. Мы пили чай и жевали черствый хлеб, когда вдруг женщина преподнесла нам сюрприз – семечки подсолнуха на жестяном блюде. Глаза Махтаб расширились от возбуждения. Мы были так голодны, что я не сомневалась – она набросится на семечки и съест их все разом. Вместо этого она аккуратно разделила их на две равные части.
– Мамочка, нельзя, чтобы мы все съели сегодня. Надо оставить немного на завтра. – Она указала на маленькую кучку. – На сейчас вот это. А остальные припасем на потом.
Я была удивлена ее рациональностью. Ее тоже тревожила шаткость нашего положения.
Женщина возилась во дворе, трудясь над маленькой, примитивной печуркой. Она готовила курицу, которую сама зарезала и выпотрошила. Как же мы были голодны!
Чудесный аромат куриного жаркого проникал в открытую дверь сарая; женщина вошла и принялась мыть сабзи.
Я присоединилась к ней, предвкушая наслаждение от горячей еды.
Курица была готова, тарелки расставлены на полу в сарае, и мы уже почти приступили к пиршеству, когда появился Мосейн.
– Живо! Живо! – велел он.
Женщина, вскочив на ноги, выбежала из сарая и вернулась с охапкой одежды. Она проворно обрядила меня в яркое курдское одеяние. Оно состояло из четырех платьев, первое из которых было с длинными рукавами шириной в три дюйма, свисавшими на два фута ниже запястья. Поверх этого платья она через голову натянула на меня остальные и оправила юбки. Последнее было из тяжелого бархата и парчи и являло собой яркое сочетание оранжевого, синего и розового цветов. Затем женщина аккуратно закатала свисавшую часть рукава, в результате чего на запястье образовался толстый манжет.
Она плотно обмотала мне голову длинным куском материи, оставив концы свободно болтаться сбоку. Я превратилась в курдянку.
Махтаб осталась в своем пальто.
Мосейн сообщил мне, что часть пути мы проедем верхом.
– Но у меня нет брюк, – сказала я.
Он исчез и вскоре появился с парой длинных, узких в бедрах мужских брюк. Я закатала рукава и попыталась натянуть штаны под многочисленными юбками. Я в них с трудом втиснулась – о том, чтобы застегнуть молнию, не могло быть и речи, – но это было лучше, чем ничего. Затем Мосейн дал нам с Махтаб по паре плотных шерстяных носков. Мы надели их в башмаки.
Теперь мы были готовы.
Мосейн потребовал у меня деньги, золотое ожерелье и паспорта – то есть все наши ценности, исключая часы. Однако сейчас было не время беспокоиться о безделушках, ничего не значивших в нынешних суровых обстоятельствах.
– Живо! Живо! – повторил Мосейн.
Следом за ним мы вышли из сарая, так и не притронувшись к горячей еде, и забрались в голубой пикап. За рулем, как и прежде, сидел второй человек. Пикап выехал из ворот и покатил вниз от деревушки все по той же проселочной дороге, а потом по большаку с черным покрытием.
– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – повторял Мосейн. С трудом изъясняясь на фарси и время от времени сбиваясь на курдский диалект или на турецкий язык, он изложил нам план действий. Сначала мы поедем на этом пикапе, потом пересядем в грузовик и наконец – в красную машину.
О деталях он ничего толком сказать не мог. Я надеялась, что они отработаны лучше, чем в изложении Мосейна.
Что касается Мосейна, то я по-прежнему пребывала в замешательстве. Его поведение внушало мне некоторые опасения. У него находились мои деньги и драгоценности. О паспортах я беспокоилась меньше всего, так как без виз в них не было никакого проку. Если б только нам удалось добраться до американского посольства в Анкаре, то мы бы наверняка получили новые паспорта. А вот деньги? И драгоценности? Меня волновала не столько их стоимость, сколько намерения Мосейна.
С другой стороны, он был заботлив и добр. Он по-прежнему оставался движущей силой побега, моей единственной надеждой на спасение, и мне ужасно хотелось воспринимать его как защитника и наставника. Пойдет ли он с нами до конца?
– Я никогда и ни с кем не пересекал границу, – сказал он на фарси. – Но ты моя сестра. И тебя я переведу.
Почему-то мне вдруг стало легче.
Спустя немного мы увидели грузовичок, двигавшийся нам навстречу. Поравнявшись друг с другом, оба водителя резко затормозили.
– Живо! – приказал Мосейн.
Мы с Махтаб ступили на дорогу. Я обернулась, ожидая, что Мосейн последует за нами.
– Отдашь это человеку в другой машине, – сказал он, сунув мне паспорта.
Затем его лицо пронеслось мимо – водитель голубого пикапа нажал на газ. Голубой пикап исчез, а с ним и Мосейн.
Что ж, он нас бросил, решила я. Больше мы его никогда не увидим.
Другая машина развернулась и остановилась рядом с нами. Мы сели в кабину. Водитель, не теряя ни минуты, помчался по извилистой дороге, поднимавшейся в горы.
Это был открытый грузовичок типа джипа. В кабине находилось двое мужчин, и я отдала наши паспорта тому, что сидел в центре. Он взял их у меня с опаской, словно они вот-вот воспламенятся. Никто не хотел себе лишних неприятностей.
Проехав короткий отрезок пути, грузовичок остановился, и человек в центре жестом велел нам перелезть в кузов – открытый и незащищенный. Я понятия не имела, зачем это нужно, однако подчинилась.
Мы тут же двинулись дальше с немыслимой скоростью.
Накануне ночью, в бетонном сарае, мне казалось, что замерзнуть сильнее уже невозможно. Я ошибалась. Мы с Махтаб тесно жались друг к дружке в открытом кузове. Ледяной ветер пронизывал нас насквозь, но Махтаб не жаловалась.
Мы уносились все дальше по извилистой дороге, змейкой уходившей ввысь.
Сколько мы так выдержим? – думала я.
Водитель свернул с большака и поехал по бездорожью – каменистой, бугристой местности, явно не предназначенной для автомобиля. Проехав с полмили, он остановился и позвал нас обратно в кабину.
Мы продолжили путь, самостоятельно прокладываемый нашим четырехколесным транспортным средством. Время от времени нам попадались то хижины, то стадо тощих овец.
Человек в центре вдруг указал на одну из вершин. Я подняла голову и вдалеке разглядела одинокий профиль мужчины, стоявшего на горе с винтовкой наперевес, – караульный. Человек в центре покачал головой и что-то пробормотал. По мере продвижения вперед он указывал на других часовых, охранявших горы.
И вдруг резкое «бах!», которое ни с чем не спутаешь, – тишину дикой местности прорезал ружейный выстрел. За ним грянул второй, эхом прокатившийся по горам.
Водитель резко затормозил. И он, и сопровождающий позеленели от страха, отчего мне стало и вовсе не по себе. Махтаб тесно жалась ко мне. Солдат, на ружье которого был взведен курок, бежал к нам; мы сидели в напряженном молчании. На нем была форма цвета хаки, стянутая на поясе. Мне в руку сунули паспорта. Не зная, что с ними делать, я спрятала их в сапог и, крепко обняв Махтаб, стала ждать.
– Не смотри на него, – шепнула я Махтаб. – И ничего не говори.
Солдат осторожно приблизился к окну грузовика, наставив дуло на водителя. Я замерла от страха.
Он что-то сказал на незнакомом мне языке. Пока мужчины энергично объяснялись, я старалась на них не смотреть. Оба повысили голос. Солдат заговорил злобным, оскорбительным тоном. Махтаб сжала мне руку. От страха я чуть дышала.
Наконец – мне показалось, что прошла целая вечность, – солдат отступил назад. Водитель и его спутник обменялись взглядами и вздохнули с нескрываемым облегчением. Видимо, солдат поверил в рассказанную водителем легенду.
Мы снова тронулись в путь по бездорожью, подскакивая на ухабах до тех пор, пока не добрались до скоростного шоссе. Мимо нас в обоих направлениях мчались военные машины. Вдали мы завидели контрольно-пропускной пункт; не доезжая до него, водитель притормозил у обочины и жестом велел нам вылезать. Наш спутник тоже вышел из джипа и повел нас за собой. Значит, надо было обойти контрольно-пропускной пункт.
Проводник вывел нас в открытое поле – горное плато, покрытое снегом, льдом и смерзшейся грязью. С контрольно-пропускного пункта оно прекрасно просматривалось. Я ощущала себя мишенью в карнавальном тире. За несколько минут мы пересекли поле и вышли на другое оживленное шоссе.
Я предположила, что здесь нас должен подобрать либо джип, либо красная машина, о которой говорил Мосейн. Но вместо того, чтобы ждать у обочины, проводник повел нас краем шоссе. Мы шагали за ним – замерзшие, измученные, сбитые с толку.
Мы шли и шли – причем по ходу движения транспорта, что было опасно, – то вверх, то вниз по холмам, с равномерной скоростью, не замедляя шаг даже тогда, когда мимо с ревом проносились огромные военные грузовики. Иногда мы поскальзывались на заледеневшей грязи, но и это было не помехой. Махтаб ни разу не пожаловалась.
Так продолжалось примерно с час, пока наконец наш провожатый не увидел пятачок утоптанного снега перед почти отвесным холмом. Он жестом предложил нам присесть отдохнуть. С помощью нескольких слов на фарси, подкрепляемых жестами, он велел нам дожидаться его здесь. И быстро удалился. Мы с Махтаб сидели на снегу, полностью предоставленные сами себе, провожая глазами человека, который исчез за гребнем длинного обледенелого холма.
С какой стати ему возвращаться? – думала я. Здесь противно. Амаль заплатил им всем вперед. В нас только что стреляли. Спрашивается, зачем ему возвращаться?
Не знаю, сколько времени мы там просидели – в ожидании, недоумении, тревоге и молитвах.
Я боялась, что кто-нибудь остановится и попытается выяснить, в чем дело, или… предложит помочь. Что тогда?
Мимо проехал джип, за рулем которого сидел тот, кто отговорился от солдата. Он в упор на нас посмотрел, но сделал вид, что не узнает.
Тот человек не вернется, твердила я себе. Сколько нам еще вот так сидеть и ждать? Куда теперь податься?
Махтаб молчала. На ее личике было более решительное выражение, чем раньше. Она направлялась домой в Америку.
Человек не вернется. Теперь я в этом уже не сомневалась. Дождемся темноты. А там надо будет что-то предпринять. Но что? Самостоятельно продолжить путь, пройти через горы и попасть в Турцию? Может, стоит отыскать контрольно-пропускной пункт и отдать на поруганье наши мечты, а возможно, и самих себя? А что, если мы просто замерзнем среди ночи и погибнем, обнявшись, где-нибудь у шоссе?
Человек не вернется.
Я вспомнила историю, давным-давно рассказанную мне Хэлен, – об иранке с дочерью, которых вот так же бросили. Девочка умерла. Мать еле выжила, но в результате выпавшего на ее долю испытания потеряла все зубы. У меня из головы не шел образ этой многострадальной женщины.
Парализованная холодом и паникой, я не заметила приближения красной машины. Я обратила на нее внимание лишь тогда, когда она, притормозив, съехала на обочину.
Человек вернулся! Он быстро помог нам влезть в машину и велел водителю ехать.
Минут через пятнадцать мы остановились перед домом, стоявшим чуть поодаль от шоссе. Это был квадратный белый цементный дом с плоской крышей. Подъездная дорога, огибая его, вела во двор, где лаяла грязная дворняжка и бегали по снегу полуголые, босоногие дети.
Всюду сушилось белье – замерзшими, причудливыми фигурами оно свешивалось с древесных суков, болталось на столбах и в оконных рамах.
Женщины и дети, сгрудившись, рассматривали нас. Женщины были хмурые, некрасивые, с огромными носами. Очень высокие, в своих курдских костюмах они казались необъятными, этот эффект усиливался за счет огромных турнюров, превосходивших размерами мои. Они глядели на нас с подозрением, уперев руки в бока. – Живо! – сказал «человек, который вернулся». Он обвел нас вокруг дома, и через черный ход мы вошли в прихожую. Тут несколько женщин жестом велели нам разуться. Усталость и страх брали свое. Я вдруг утратила ощущение реальности.
Женщины и дети продолжали таращить на нас глаза, пока мы стаскивали обледеневшие, облепленные грязью башмаки. Нас проводили в большую, холодную, пустую комнату. Какая-то женщина жестом велела нам сесть.
Мы опустились на жесткий, грязный пол и не без настороженности, молча воззрились на особу, которая в свою очередь не слишком-то дружелюбно смотрела на нас. Единственным, что нарушало однообразие голых беленых стен, были два оконца, забранные металлическими прутьями, и фотография мужчины, скуластого курда в меховой шапке наподобие русской.
Одна из женщин разожгла огонь и вскипятила чай. Другая предложила нам несколько кусков черствого, смерзшегося хлеба. Третья принесла одеяла.
Мы плотно в них завернулись, но не могли унять дрожь.
Интересно, о чем думают эти женщины? О чем говорят друг с другом на непонятном курдском диалекте? Знают ли они о том, что мы американки? Неужели курды тоже ненавидят американцев? Или мы союзники в общей борьбе против засилья шиитов?
«Человек, который вернулся» молча сел рядом с нами. Я понятия не имела, как теперь будут развиваться события.
Через некоторое время в комнату вошла еще одна женщина – такого гигантского турнюра, как у нее, я еще не видела. С ней был мальчик лет двенадцати. Она приблизилась к нам, что-то отрывисто сказала мальчику и жестом велела ему сесть рядом с Махтаб. Он повиновался и взглянул на женщину, смущенно хихикнув. Женщина – по моим предположениям, его мать – стояла над нами как часовой.
Мне стало жутко. Что происходит? Разыгрывавшаяся сцена была настолько странной, что я начала впадать в панику. Перебежчица в этой далекой стране, беспомощная заложница во власти изгоев ее жестокого общества, я беззвучно взывала о помощи. Неужели это происходит на самом деле? Как могла нормальная американка оказаться в столь дикой ситуации?
Я знала как – я вспомнила. Махмуди! Я видела его самодовольный оскал среди теней, пляшущих на стене. Огонь его глаз – когда он избивал меня и ударил Махтаб – мерцал в керосиновой горелке. Голоса курдов стали громче – они поглотили злобные, визгливые выкрики Махмуди.
Махмуди!
Махмуди вынудил меня на побег. Я должна была спасти Махтаб. Но, Боже, подумала я, если с ней что-нибудь случится…
Может, здесь зреет заговор? Не собираются ли они похитить Махтаб? Кто этот мальчик и его властная мать? Не выбрали ли они Махтаб ему в невесты? Минувшие полтора года убедили меня в том, что в этой непредсказуемой стране все возможно.
Неужели же ради этого?! – кричала я про себя. Не дай Бог, если ее продали или заключили на нее какое-нибудь пари! Уж лучше бы я оставалась в Иране до конца своих дней. Как я могла обречь Махтаб на такое?
Я постаралась успокоиться, внушить себе, что все эти страхи не более чем темные фантазии воспаленного мозга, результат усталости и стресса.
– Мам, мне здесь не нравится, – прошептала Махтаб. – Давай уйдем отсюда.
От этих слов мне стало еще страшнее. Значит, и Махтаб почувствовала неладное.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47