А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Вообще-то я комиксов не читаю, но ваши мне нравятся. Неприличные. Обожаю непристойности. Вы знаменитость?
– Боже сохрани, нет. И не мечтаю о славе. Слава – это что-то слишком легковесное. Несерьезное. А надо смотреть глубже или хотя бы пытаться. Разве не так?
– Нет, я так не думаю, – отвечала миссис Бойл не спеша, с расстановкой. Юность зеленая! Сами незрелые, и чушь несут такую же незрелую. – Сколько вам лет? Хотя это, право, неважно. Тем более для женщины.
– Двадцать три. – Эллен вдруг стало стыдно своей молодости. Всего-то двадцать три.
– Значит, семнадцать.
– Двадцать три.
Миссис Бойл широко улыбнулась, выставив напоказ стертые зубы.
– Сдается мне, женщине всегда семнадцать. Она всю жизнь хочет любви, всегда без ума от мужчин. Так она доживает до тридцати пяти и спохватывается: не за горами тот день, когда мне стукнет пятьдесят! Неделю-другую мучается, бросает курить, пить, отказывается от кофе. Но вскоре ей это надоедает – и вот ей снова семнадцать. Так веселей! Конечно, женщине может быть сколько угодно лет. Зависит от времени суток. Взять хотя бы меня, мне семьдесят три. Утром, когда встаю с постели, мне далеко за девяносто. К полудню – всего пятьдесят. Все могу, суставы, хоть с грехом пополам, да работают. Ночью мне ровно столько, сколько есть. Но где-то в глубине души мне всегда семнадцать. Все мне интересно, всем хочется угодить.
Эллен улыбнулась, опустила взгляд.
– А мне в семнадцать было не до радостей – только и думала, как бы досадить матери. Кроме того, сейчас женщины заняты карьерой. К жизни относятся серьезнее. Не порхают больше из одного возраста в другой.
– Что ж, – отвечала миссис Бойл, – возможно. И все же большинству из нас в душе вечно семнадцать. В моем сердце всегда теплится искорка юности. Смотрю порой в зеркало и удивляюсь. Где та девочка, которой я была когда-то? – И тут же заговорила о другом: – По-моему, вы слишком зажаты. Ну ничего, это дело поправимое. С моей помощью вы станете совсем-совсем плохой девочкой.
– Пожалуй, мне это ни к чему.
– Ошибаетесь. Очень даже к чему!
– Вовсе ни к чему, – повторила Эллен. Не о таком разговоре она мечтала. Ей хотелось поболтать о пустяках, как с миссис Робб. Однако херес и тепло очага сделали свое дело: Эллен размякла и разоткровенничалась: – По правде говоря, я всегда мечтала о подруге, которая советом поможет, платочек подсунет, если выплакаться надо. И все такое прочее.
– Хм. Эта ваша подруга смахивает на вторую мамочку! От меня не дождетесь ни за какие коврижки! Уж куда как лучше быть плохой девочкой. Нет, я не возражаю, ради бога, найдите себе вторую мамочку и спорьте с ней на здоровье, грубите сколько влезет – а бедняжка пусть думает, что она вам подруга!
– Если честно, я как-то не готова к таким разговорам, – призналась Эллен. – Мы ведь едва знакомы.
– Мне семьдесят три, – напомнила миссис Бойл. – Не сегодня завтра могу и ноги протянуть. Так что попусту болтать некогда.
Глава десятая
От спальни Милашки Мэри, решил Дэниэл, веет очаровательным бесстыдством. Все кругом розовое. Обои розовые, простыни розовые, одеяло розовое, мохнатые вязаные квадратики на розовом же ковре – и те розовые! Жить здесь нельзя, упаси боже. Но поваляться в постели и помечтать – одно удовольствие. В глубине комнаты, на розовом туалетном столике, красовалась целая армия баночек, пузырьков, тюбиков и коробочек: тушь, помада, румяна, тени, лосьоны, кремы и гели. Мэри не жалела времени на уход за лицом. Щеки у нее тоже были розовые.
Бесстыдством веяло и от секса с Милашкой Мэри. Секс в чистом виде, не больше. Со вкусом, с наслаждением, но и только. Разговоров в постели почти не было. Мэри хотелось поскорей сделать дело, а после вздремнуть полчасика. Дэниэл подозревал, что Мэри с ним спит лишь для того, чтобы сохранить здоровый цвет лица, но он рад был ей услужить, поскольку четко осознавал свою выгоду. Ну не славно ли понежиться среди розового ужаса, размышляя о жизни!
Из детства Дэниэл ярче всего помнил, как шестилетним мальчишкой забрался на высокую стену и никак не мог слезть. Внизу стоял отец. В твидовой спортивной куртке в клетку. Расстегнутый ворот рубашки открывал загорелую шею. Отец протягивал к Дэниэлу руки: «Прыгай, не бойся. Я тебя поймаю». Дэниэл прыгнул. Отец опустил протянутые руки, отступил. Дэниэл рухнул на асфальт у его ног. И закричал – так громко, что не сразу понял, что это кричит он сам. Не столько от невыносимой боли, сколько от обиды и непонимания. За что?
Отец склонился над мальчиком:
– Будет тебе урок. Никому нельзя доверять.
Подбежала мать.
– Боже мой, Билл! – вскрикнула она. – Что ты наделал!
– Учил парня жизни. Дал ему небольшой суровый урок. Он мне еще спасибо скажет…
– Он из-за тебя ногу сломал, придурок!
И верно, сломал. Лежа на асфальте, Дэниэл орал во все горло. Страшная боль скрутила его, и сквозь эту боль он наблюдал за ссорой родителей. Мать колотила отца, колотила, колотила:
– Идиот, идиот!
Отец развернулся и, сгорбившись, сунув руки в карманы, пошел прочь. Ни ему, ни матери не было дела до сына и его нестерпимой боли.
Дэниэл пролежал в больнице несколько недель – в полосатой пижаме, в гипсе, исписанном автографами и глупыми стишками. Мать навещала сына, приносила игрушки, книги, суетилась у его постели. Медсестры обнимали Дэниэла, гладили по голове, трепали за подбородок и ласково улыбались, поймав его взгляд.
– Ах! – вздыхали они, прижимая его к себе. – Чудо что за мальчик! Заберу его к себе!
Из живого, подвижного парнишки, лучшего футболиста и первого заводилы на игровой площадке Дэниэл превратился в «книжного» ребенка, в маменькиного сынка. Стал паинькой.
– Миссис Куинн! – ахали соседки, ероша Дэниэлу волосы. – Как вы, должно быть, гордитесь своим сыном! Он у вас такой хороший мальчик!
Дэниэл застенчиво улыбался.
Всю жизнь он слушался старших. Мать его так выдрессировала, что он понимал ее без слов: достаточно было взгляда, вздоха, плотно сжатых губ. А когда Дэниэл все же не дотягивал до идеала – проваливался на экзамене или поздно приходил домой из школы, то мать каменела, поворачивалась к нему спиной. Могла целыми днями с ним не разговаривать.
От ее холодности у Дэниэла сжималось сердце и начинал болеть живот. «Понятно, почему я вырос таким слабаком», – думал Дэниэл. Да, он стал взрослым мужчиной, но каким? Изображать из себя «настоящего мужчину» – скукотища: не хватало еще лупить по футбольному мячу или копаться в машинах. К тому же, по мнению Дэниэла, у настоящего мужчины в придачу к бицепсам должны иметься и мозги. Как у Роберта Де Ниро в «Таксисте» или «Крутых парнях». Точно, думал Дэниэл. Такой вот парень и кумиром мог бы для меня стать, и приятелем.
Дэниэл был паинькой в школе и в университете, закончил с отличием факультет психологии. А потом… потом… Бог знает, когда и как это началось. Он стал ходить стремительной походкой, стиснув зубы. Однажды на званом ужине в доме профессора, когда разговор показался ему злобным, заумным и совершенно невыносимым, Дэниэл схватил бутылку «Риохи» и выплеснул прямо на стол. «Не могу больше. Не могу!» В ужасе от своего поступка он смотрел, как вино с бульканьем льется на белоснежную ирландскую льняную скатерть. Потом ушел.
Вскоре Дэниэл написал отчаянно хамское письмо декану. И бегом помчался его отправлять. Ждал возле почтового ящика, когда письмо заберут. Но едва почтальон опустил кипу конвертов в сумку, Дэниэл понял, что сотворил глупость. Письмо отправлять нельзя. Его нужно вернуть. Дэниэл несся вслед за почтовым фургоном, вопя и размахивая руками, ноги у него подкашивались. Тяжело дыша, обливаясь потом, встал он посреди дороги и захрипел: «Я передумал! Передумал!» Позже, вспомнив тот случай, Дэниэл закрыл лицо руками и прошептал: «Господи, что на меня тогда нашло?»
Что бы это ни было, но находило на него частенько. Дэниэл бесчинствовал по любому поводу. Однако, отдубасив отца, он слегка успокоился. Весь в крови и слезах, отец повторял: «Вот это я понимаю, это по-мужски». Дэниэл глядел тогда на отца и ощущал гордость и жгучий стыд.
Как-то раз, вскоре после знаменитого наглого письма профессору, Дэниэл потягивал виски, вспоминая детство. Хотелось вновь стать тем сорванцом, каким он был, пока не сломал ногу. Дэниэл вспомнил, как доверился отцовским рукам, как упал на асфальт, и лютая ненависть к отцу поднялась в его душе. «Гад! – процедил Дэниэл сквозь зубы. – Гад! Урод! Подонок!» Дэниэл сидел в «Кафе-Рояль» и уже как следует набрался виски. Спиртное всегда пробуждало в нем самое низменное.
Набросив плащ, Дэниэл отправился на другой конец города, в квартиру отца на Лондон-роуд. Лил дождь, но Дэниэл и не подумал застегнуться. Полы плаща развевались, пока он шагал, с прилипшими ко лбу волосами, устремив перед собой неподвижный взгляд. «Подонок, – твердил он. – Подонок». Прохожие расступались перед ним.
Пассажиры красно-коричневых городских автобусов таращились на него, сплющив носы о стекла. Ничего не стоило запрыгнуть в один из автобусов на ходу. Но что толку тащиться в транспорте? Так и лопнуть от злости недолго. Нет уж, хорошая прогулка – вот лучшее средство от ярости.
Дэниэл застал отца одного. По обыкновению. Отец был нелюдим, друзей заводил с трудом. Брак его распался вскоре после того случая, когда он отступил в сторону и дал сыну упасть. «Я все разрушаю, – жаловался он, выпив. – Все на своем пути».
Отец явно не ожидал увидеть на пороге Дэниэла, насквозь мокрого и взбешенного.
– Дэниэл! – обрадовался он. – Какими судьбами в такой час?
– Ублюдок! Почему ты не поймал меня тогда? Сволочь!
– Я не хотел тебя покалечить.
– Но тебе это удалось. Взгляни на меня. – Дэниэл отступил, чтобы отец увидел его во весь рост. – Я был сорвиголовой, как все мальчишки. А теперь во что превратился? В размазню. Сука! – Дэниэл шагнул вперед и сделал выпад головой. Лбом почувствовал, как хрустнул нос отца. – Боже, что это я? – взвыл Дэниэл. – Прости меня! Прости!
Но отец отмахнулся от извинений. Тогда-то он и произнес:
– Вот это я понимаю, это по-мужски. – По лицу его струилась кровь.
Все эти годы его мучил стыд перед сыном. Теперь он освободился от чувства вины. Почти. С той ночи (хотя мать Дэниэл по-прежнему навещал редко) отец стал завсегдатаем в баре, где работал сын. Они подружились.
Теперь Дэниэл снова взялся за свое. Три недели как женился, а уже изменяет направо и налево. Не то чтобы Дэниэл легко сходился с женщинами. Он их боялся как огня. Это женщины легко сходились с ним. Воспитанный матерью, без отца, Дэниэл не привык говорить по-мужски. Он не внушал женщинам страха. Он понимал, сколь много значит любимый ноготь, и разбирался в цветах помады. Ему ничего не стоило пройтись по улице с букетом цветов или купить в аптеке «Тампакс». Женщины не скрывали от него своих желаний: «Нет, не так. Погладь меня здесь. И вот здесь». Дэниэлу не составляло труда исполнять их просьбы.
В свободное от бара и скачек время Дэниэл слонялся по городу. Ему нравилась уличная жизнь. Нравились гитарные соло, доносившиеся из музыкальных магазинов, запах бензина, шум автобусов, роскошные витрины с вещицами, которые ему не по карману; хмельной дух из баров, сытные запахи из ресторанов. Дэниэл вдыхал этот воздух и не мог надышаться. С юной прытью пробивал он себе дорогу в толпе. Повзрослев, Дэниэл превратился в красавца, на него оборачивались. В дешевом магазине он выделялся из толпы покупателей. Женщины, подталкивая друг друга локтями, шептали: «Кто это?.. Не он ли?.. Это тот самый?..» Дэниэл не обращал внимания. Он терпеть не мог, когда на него пялились. Некоторые смотрели на него не просто с интересом, а с неподдельным восторгом. Таких Дэниэл презирал. Как-то раз две девчушки, худенькие и бледные по самой последней моде, так и обмерли при виде него. И тут же захихикали над собственной глупостью.
Дэниэлу девчушки понравились, и он погладил одну из них по щеке:
– Так и быть, прощаю.
Девушки пришли в ужас от такой наглости.
– Ну и нахал! – выдохнули обе. Дэниэл, услыхав, обернулся к ним с улыбкой:
– В точку. Таких нахалов еще поискать. Он был нежен с женщинами, он был с ними мил. И при этом исходил ненавистью.
Дэниэл вздохнул, ткнулся носом в надушенные простыни Милашки Мэри. Еще полчаса – и пора уходить. Больше всего ему нравился в Мэри ее нехитрый подход к сексу. Мэри предпочитала миссионерскую позу. Не ласкала себя, не лепетала горячечным шепотом, где именно ее погладить, в отличие от женщин помоложе. И уж подавно не болтала после секса. Мэри самозабвенно трахалась. Неизменно кончала. И тут же, повернувшись на другой бок, отключалась на полчаса.
Вот и сейчас Мэри лежала рядом с Дэниэлом, мерно дыша, слегка похрапывая. У него еще минут десять, чтобы полюбоваться ее спиной. До чего хороша у нее спина! С виду толстовата, но на самом деле крепкая, упругая – мешки с картошкой и ящики с яблоками, которые Мэри таскает на себе, не дадут разжиреть. Дэниэл провел рукой по ее крашеным мелким кудряшкам. До чего же она аппетитно вульгарна, эта Милашка Мэри. Эллен – та не очень-то любит всякие женские штучки. Между тем Дэниэлу они нравились, нравился запах косметики, духов и лака для волос. А «женские штучки» Эллен вызывали отвращение: драные колготки на полу, брошенные трусы, расчески с волосами, коробочки из-под «Тампакса» на полке в ванной.
Часы у него над ухом отсчитали еще минуту. Дэниэл недовольно поморщился – день проходит бездарно. Встал он сегодня рано, мог бы принести Эллен кофе в постель, чтобы загладить вину. Накануне вечером он опять разжился наличными из ее сумочки. Деньги он брал постоянно, у него даже сложились правила на этот счет. Крупные купюры под запретом – вдруг Эллен хватится? Таскал он только мелочь. Все равно Эллен никогда точно не знает, сколько у нее денег. Раз за разом Дэниэл клялся себе, что взял мелочь на еду. И всякий раз находил на страницах газет лошадь, на которую нельзя было не поставить.
Не так давно Дэниэл начал играть по-новому. В былые времена он искал закономерности. Относился к скачкам серьезно, как когда-то к своей ученой карьере. А теперь стал полагаться на удачу. Но и к удаче подходил тщательно, скрупулезно высчитывая. Даже вел «дневник счастья». В нем записывал все события дня, счастливые и несчастливые, и по ним пытался вычислить закономерности.
Сегодня Дэниэл записал: «7.45 – встал. Кофе для Эллен. Белый свитер, красные трусы, спортивные туфли. Без носков. Завтрак: кофе (черный), 2 сигареты. Не брился. Слушал старину Спрингстина. По телику одно дерьмо».
Он записывал каждую мелочь до той минуты, как поставил на Чудо-Малышку. В конце недели он изучит записи и попытается найти связь. А вдруг в шкафу у него лежит счастливая рубашка или невезучие трусы? Каким должен быть завтрак везунчика? Если отыскать причину неудач, можно искоренить их и придумать счастливый распорядок дня.
Мэри проснулась, перевернулась на другой бок.
– Как насчет чайку, милый? – простонала она.
Просыпалась Мэри с трудом. Если Дэниэл когда-нибудь вернется к науке, он напишет книгу или хотя бы статью о том, как женщины разной комплекции и социального статуса ведут себя после секса. По этой части он знаток. Одни женщины впадают в тоску, другие хохочут, кто-то любит пошалить, а кто-то – пошептаться, как бы в продолжение любовной игры.
Эллен – большая любительница потрепаться в постели. Главным образом о сексе: каковы в постели кинозвезды, как они стонут, когда кончают? Еще она обожает поныть: а почему мы с тобой ни разу не занимались любовью в машине?! Не гнушается и натуральным допросом: а ты когда-нибудь занимался этим в машине? С кем? Тебе с ней больше нравилось, чем со мной? Или вдруг заведет возвышенные речи: правда ведь, секс – умное занятие? Будь я Богом, в жизни не додумалась бы до секса. У меня люди оплодотворяли бы друг друга через рот, и вышло бы что-нибудь вроде той пошлятины, в которую играют на вечеринках.
Эллен по натуре замкнута, но если уж открывает душу, то нараспашку. Дэниэл улыбнулся, вспомнив о ней.
Накануне вечером, когда он пришел домой, Эллен сидела на диване, дергала себя за волосы и рыдала.
– Посмотри, какой кошмар! – причитала она. – Это называется стрижка?! Я похожа на Марту Клебб из фильма о Джеймсе Бонде.
– Ничего подобного.
– Похожа, похожа! Просто копия! На улицу ни за что не выйду! Меня засмеют!
– Что ж ты ему разрешила себя так обкорнать? Почему не сказала, чего ты хочешь?
– Я не умею разговаривать с парикмахерами, – всхлипнула Эллен.
Дэниэл пришел в ярость. Как смеет какой-то болван-парикмахер так обращаться с его женой? Он рвался защитить ее. На минуту вообразил себя итальянцем в Нью-Йорке, Робертом Де Ниро в шикарном костюме. Он ухватит парикмахера за ворот, притянет к себе и ледяным, безукоризненно учтивым тоном произнесет: «Если леди хочет постричься, делай, как тебя просят!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25