А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но тут, правда, сделано многое и помимо спортклуба. Когда подружки спрашивают, каким способом она так изумительно похудела после вторых родов, Мурка честно, не входя в подробности, но и не греша ложью, лаконично отвечает:
— Всеми возможными способами.
Сергей сначала страшно возражал, утверждая, что он как врач, считает своим долгом воспротивиться элективным операциям. Но после внимательного изучения (на большом телевизионном экране с высокой резолюцией) очередных семейных снимков на мексиканском пляже, Мура поняла, что операции эти — не элективные, а жизненно необходимые. А потом сам Сергей восторгался и вновь высокой грудью жены, и ее плоским животом, и в конце концов стал ее подначивать подать свою кандидатуру на конкурс самой красивой мамы в Америке. И целый день с упоением фотографировал ее с сыновьями на руках. И то, что они не выиграли этот конкурс, явилось для них полнейшей неожиданностью. Мурка так была уверена, что с детьми в связке она просто обречена на победу в любом соревновании, что даже заранее освободила себе финишные дни, чтобы ничто не помешало им поехать в Нью-Йорк за призами. Ну нет, так нет. Мура тренируется не ради призов. Трехмильные забеги и поднятие гирь давно стало большим, чем просто средством обрести красоту и здоровье. Конечно, восхищение окружающих стимулирует, но она знает, что продолжала бы тренироваться даже на необитаемом острове, если бы, конечно, на нем предусмотрительно поставили трейдмил. Поддержание хорошей формы превратилось в цель саму по себе, в ту необходимую дозу дисциплины, которая дает возможность жить с чистой совестью, с ощущением, что выполняешь свой жизненный долг и предназначение, и не приходится жалеть о быстролетящем времени. О том, что в юности запойно курила, Мурка вспоминает с содроганием. Здесь она, совершенно здоровая женщина, регулярно таскается по врачам не хуже какого-нибудь персонального пенсионера, прикрепленного к кремлевской лечебнице. И не одна она такая, так живут все приличные люди — раз в год полный физический осмотр со всеми анализами, дигитальная мамография, папс, каждые шесть месяцев чистка зубов, каждую осень прививка от гриппа, ежедневная горсть витаминов…
Из- за вечных детских хворей они с Матвеем и Томиком каждую неделю припухают в приемной врача. Конечно, после всего этого на саму жизнь времени остается совсем мало, но зато у нас самые белые зубы на планете и самое высокое потребление ботокса и силикона на душу населения.
Последнее свободное время отнимает таскание по магазинам. И, увы, уже не тот вдохновенный шоппинг, который на заре американской жизни радовал неофитку исключительно новыми одежками. Теперь Мура носит только вещи итальянских дизайнеров, которые покупает исключительно на интернете. Ходить ни в молл, ни в «T.J.Max» у Муры больше нет ни времени, ни желания. Зато в хозяйстве все время требуются то какие-то переключатели, то обогревательные приборы, то краска, то грабли, то шланги, то фильтры, то газовые баллоны… И несмотря на то, что муж целыми днями на работе, дети ничего не едят, а Мура перманентно сидит на строгой диете, в дом тем не менее регулярно приходится перетаскивать полные багажники продуктов из Сэмс Клаба, Хол Фуда и прочих суперов города. А еще имеется сад. Конечно, по весне, после бесконечной стылой зимы, ничто так не трогает душу, как появляющиеся из-под земли новые росточки. И страшно трогательно вернуться к забытым с детства тюльпанам, сирени, ирисам, пионам, флоксам, георгинам, но беда в том, что сами по себе они не растут. Их сначала посадить надо, потом окучивать, пропалывать, удобрять и поливать… Поэтому в загородном доме все пущено на самотек, и Мурка даже яблок с деревьев не собирает.
С домашним хозяйством ей удается справляться только благодаря врожденной нерадивости и благоприобретенной привычке никогда не проходить по лестнице (вверх ли, вниз ли), не захватив с собой все то, что заранее повешено на перилах и предназначается для переноса на другой этаж. Пока Мура не освоила эту нехитрую мудрость, она измучилась носиться по всему гигантскому дому за каждой мелочью. А домашние хлопоты все умножаются с приобретением избушки на севере штата, с увеличением портфолио акций, которые надо пасти и блюсти, с расширением круга русских и американских друзей, которых хочется звать в гости, кормить и поить, и с заведением царапающейся Муськи и прожорливого Васьки.
Но главным смыслом и занятием в жизни являются дети. Полностью изменились критерии: ответ на вопрос: удалась ли жизнь? — зависит уже не от числа разбитых сердец безутешных поклонников, не от исполнения тайных заданий государственной важности и не от написания талантливейших статей. Все теперь определяется уровнем гениальности болтуна Матюшки и молчуна Томика. Все время, пока они не спят, о них надо заботиться — кормить, одевать, мыть, читать им, гулять с ними, играть. Этой осенью Матюша пошел в сад, но Том тут же заполнил вакуум, пожертвовав частью младенческого сна ради общения с матерью. И даже когда оба они уложены, о них постоянно думается. Большая часть разговоров Муры и Сергея за последние годы сводится к беседам о них. Каждый вечер Мурка рассказывает мужу, возвращающемуся вечером из клиники, обо всех их проделках, и он воспринимает и обожает своих сыновей через призму ее рассказов. С тех пор, как появились зайки, отношения их изменились: они любят друг друга не меньше, но сосредоточены уже не друг на друге, а на сыновьях. Иногда Мурке чуть-чуть обидно, что большая часть Сережиной нежности теперь выливается на малышей, но зато их объединяет важность и сложность задачи выращивания потомства. И за все это — за непрерывную заботу, потерю сна, социальной жизни и романтических отпусков, Матюша и Томик награждают родителей только бесконечным счастьем и переполняющими сердце нежностью и любовью.
Ради детей и их будущих детских воспоминаний они купили второй дом, который дал им то, чего Муре так не хватало в Милуоки: ощущение непосредственной связи с народом и экзотикой «американы». Вслух она это сказать постеснялась бы, потому что звучит в духе франкоязычных русских дворян или Марии-Антуанетты, но здесь, в городе у нее, неработающей эмигрантки, нет никаких точек соприкосновения с жизнью аборигенов. Все ее друзья, и русские, и израильтяне — такие же эмигранты, как и она. А там, в лесной избушке на самом севере Висконсина, там совсем другие люди, и другая жизнь, в которой семья Гринбергов хоть и не принимает личного участия, но которую зато может непосредственно наблюдать. Без второй северной лесной жизни они уже не мыслят существования.
Избушка в лесу находится далеко — пять часов езды на самый север, до озера Супириор, и поездка дает время отойти от городских забот и проникнуться особым настроением. Зимой там лютый холод, надо заранее звонить местному человеку Джо, и он приедет со снегоуборочной машиной и расчистит частную дорогу от шоссе до их дома. А когда Гринберги уже в темноте добираются, наконец, до избушки и, отперев ворота участка и большой амбарный замок на сенных дверях, входят в стылый дом, надо первым делом разводить огонь в печке. И пока дом не прогреется, оставаться в нем невозможно. Поэтому дачники едут в соседнюю деревушку Бейфилд, где находится ближайший паб, и там, среди курящих и играющих на бильярде местных жителей, проводят несколько часов, поедая пиццу, попивая кто пиво, а кто какао, и играя в настольные игры с детьми, превратившимися в Чука и Гека. Бейфилд маленькое местечко, и их там уже хорошо знают, с ними беседуют, сообщают последние местные новости, удивляются, как выросли дети, делятся ценными в здешних полярных условиях хозяйственными советами. Запасшись питьевой водой, потому что в избушке нет водопровода, они возвращаются на ночлег. Первую ночь еще слишком холодно для того, чтобы раздеться, и все, включая котов, спят вповалку на огромных полатях, заваленных матрасами и пуховыми одеялами, тесно прижавшись друг к другу. Только Сергей встает несколько раз за ночь, подбросить поленьев в печь, и, может, выйти во двор по нужде, завидуя детям, для которых приготовлен горшок. Двери в сени и на улицу стукают, снег скрипит, луна светит, волки воют, над домом столбом стоит дым, сердце заливает счастье.
Утром с крыши уже свешиваются метровые сосульки, по ним здесь сразу можно узнать — обитаем дом или пустует, и Матюша сбивает их палкой, а Том тонет в сугробах и лезет, неслух, на рассыпающуюся под ним поленницу.
Здесь, на севере, люди без дела не живут, и всегда происходит что-нибудь необыкновенное. Иногда это ритуальные празднества с танцами в близлежащих индейских резервациях, иногда — показ необыкновенных саней с впряженными в них разномастными лошадьми, которыми зачастую правят женщины, иногда — многомильные забеги собачьих упряжек.
С утра к озеру прибывают грузовики, из кузовов выпрыгивают собаки, сгружаются сани, в огромных котлах над кострами начинают варить собачью похлебку. Лайки с холодными светлыми глазами нервничают и путают поводки. Мура с детьми гуляют между ездоками, машинами и упряжками, притоптывают сапогами, оттирают замерзающие носы.
— А ты знаешь эту большую черную суку Джонсона? — слышит Мура кусок чужой беседы у костра.
— Ривер? Знаю, — отвечает мужик в меховой шапке.
— А что ты про нее думаешь? — спрашивает первый джеклондоновский персонаж.
— Так себе собака. Первые двадцать миль ничего, бойко идет, но потом — еле тащится…
Муре нравится, что одного из этих заиндевевших парней интересует, как идет в упряжке тридцатую милю чужая сука, а второй все это знает, и она ищет глазами эту Ривер, и невольно придвигается к чужому костру, потому что ноги и лицо совсем закоченели. А тем временем сани одни за другими, с впряженными уже собаками, подъезжают к старту, и лайки в упряжке бесятся, и сани на месте удерживает только вбитый в снег клин. Мужик, а порой и баба, выглядящая почти как мужик, становятся сзади на полозья саней, хватают поводья, народ расступается, клин выбивается, и упряжка за упряжкой взмывают через сугробы, сквозь пургу и ветер, в свой восьмидесятимильный забег.
Летом местные жители устраивают состязания яхт на озере Супириор, катаются на досках под парусом. Вода в озере нестерпимо холодная, но Матюша все же окунается, а потом все вместе на пароме перебираются на остров Мадлен и ездят на велосипедах по всему острову, похожему на литовскую Ниду, — Том умудряется потерять башмак, болтая ногами в своем маленьком сиденьице за маминой спиной, а Матюша едет с отцом на «тандеме», и на подъемах пыхтит и старается нажимать на педали, подбадриваемый Сергеем.
Потом все заслуженно лакомятся рыбой в местных ресторанчиках, и вечером, с бутылкой вина, сидят у костра перед избушкой, стараясь не думать о том, что завтра, увы, надо будет возвращаться домой, в Милуоки, к детсаду, спортклубу и операционной.
Уже ночью, засыпая на душисто-прелой перине, Мурка слышит, как бегают внизу бурундучки, прогрызшие где-то лаз и нагло снующие по дому, пользуясь тем, что сытые коты дрыхнут с хозяевами на полатях.
— Надеюсь, что это не правда, — с отчаянием слушает рассказ о бурундучках Анна. — Я не могу поверить, что ты тратишь жизнь на такую ерунду.
— Ну какая же ерунда, мам. Один бурундук так нагло шнырял по всему дому, с каким-то желудем, все время ронял его и шумел вовсю!
— Неужели ты вот так и проживешь свою жизнь? Неужели из тебя так никогда ничего и не выйдет?
— Как это ничего не выйдет! Из меня уже двое вышли, и оба — замечательные! — смеялась Мура. — Ну как же ты не понимаешь! Если бы мне осталось жить всего один год, и если бы я об этом знала, я бы ничего другого и не делала, кроме как заботилась бы о своих детях и о Сереже. А что может быть полезней и лучше?
— Но ведь дети-то вырастут! А что будет с тобой?
— Ну, мам, справимся. Будем путешествовать, в гольф играть, как все америкашки.
— В тебе было больше задатков, чем нужно для такого пустого времяпрепровождения.
— Ну я же не машина, запрограммированная на оптимальное использование. Мне хочется просто жить в свое удовольствие. К тому же, я нужна своей семье гораздо больше, чем любому работодателю.
— Дело не в том, кому ты нужна, а что тебе нужно, — вздыхала Анна. — Почему бы тебе, на худой конец, не организовать группу матерей в поддержку Израиля? Собирали бы средства, вели разъяснительную работу, выходили на демонстрации…
— По-моему, всем этим у нас уже очень успешно занимается группа лесбиянок, дочерей жертв Катастрофы.
Анна опешила от подобной местной разновидности пламенных сионисток, но не надолго:
— На худой конец, всегда можно организовать фестиваль!
Милая, любимая мама, ни за что не готова смириться с тем, что дочь — заурядная курица-несушка, и по-прежнему не верит, что личное счастье может заменить служение обществу и самореализацию.
А счастлива ли Мура? Немалую часть своей юности она провела, полусидя на ковре, в потемках, дымя сигаретой и страдая под душераздирающую музыку из-за очередных сердечных передряг. Вся сила воли постоянно собиралась в кулак ради того, чтобы не звонить Ему, а наоборот, загипнотизировать Его путем пристального смотрения на телефонный аппарат, чтобы Он позвонил ей. «Он» менялся, а страдания повторялись, и сердечные муки сами по себе и были юностью. Сергей подарил нежданную, непривычную счастливую любовь. Но кроме этого, самого важного, спокойная супружеская жизнь принесла с собой зрелость. Она избавила от тирании страстей, безумств секса и череды обоюдоразрушительных отношений. Замужество позволило перестать рассматривать свой собственный метафизический пупок, и заинтересоваться иными аспектами бытия. Помимо продолжавших радовать одежек, садоводства и мудрого руководства семейными финансами, у Муры появились и другие приятные хобби — она катается на коньках и рисует отчаянно плохие картинки, которые обожают ее дети. Если смотреть на полную половину стакана, то да, она своей жизнью очень довольна. Помимо самых чудесных в мире детей и самого прекрасного мужа, — главных составляющих ее счастья, спокойствие и уверенность в жизни придают ей и немалые деньги, распиханные ею в эти годы, как осенней белкой, по различным фондам, бондам и банковским счетам, обещая детям хорошее образование, а им с Сергеем безбедную старость. Анна утверждает, что счастье — это иллюзия и вообще неверное понятие. Но здоровье, достаток, независимость, отсутствие неприятностей, уверенность в завтрашнем дне и сознание выполнения материнского, хозяйского и женского долга — это вещи несомненные. Поэтому, засыпая вечером, обняв Сергея, Мура знает, что она счастлива. Особенно если у них хватает сил заняться любовью.
Счастлива, несмотря на то, что она эмигрантка, что та страна, где прошли самые важные годы ее жизни, та единственная страна, в которой она была у себя дома, покинута ею, а здесь она навеки останется чужаком, недаром у нее нет и по-видимому никогда уже не будет ни единой подруги-американки. Счастлива, несмотря на то, что потеряны все друзья, которых нажила за двадцать лет прошлой жизни, и на то, что больше никогда не держать в руках газету со своей новой статьей и не курить с коллегами на пятиминутках… Вопросы, так мучавшие в пору ее журналисткой карьеры — может ли плохой человек проводить правильную политику, лучше ли армяне, чем азеры, нужно ли принимать во внимание обстоятельства человека, не нашедшего в себе силы им противостоять, — перестали ее занимать. Да и интерес к политике не то, чтобы совсем исчез, но стал более досужим и сторонним. Мура больше не мнит себя активным участником международных игр — все, что происходит в Израиле, лично ее и ее детей уже не касается, а в том, что происходит здесь, она не принимает участия, потому что она все еще не американская гражданка. Теперь первыми в газетах она читает статьи о новых медицинских открытиях и, учитывая страстный палеонтологический интерес Матюши, про различные археологические находки. Мура твердо решила не замечать пустую половину стакана.
* * *
Но однажды утром зазвонил телефон и прошлое Муры вернулось к ней назойливым бумерангом.
— Нет, нет, ни за что! — говорила Мура не только в трубку, но и самой себе. — Я мать и жена, я совершенно частный человек, незаметный обыватель и я больше не встаю в стойку смирно по приказу родной страны!
Но что- то такое было сказано, после чего Мура прорыдала весь оставшийся день и полночи, а уже на следующее утро сидела в приемной израильского консула в Чикаго. На сей раз консул был не только доступным, но даже настолько любезным, что уступил свой кабинет пожилому мужчине, прибывшему встретиться с Мурой.
— Мура, это ваш долг по отношению к Арнону. Вы были его ученицей, его подмастерьем, и никто, кроме вас не может помочь нам отомстить за него… — настойчиво твердил израильтянин.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38