А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Никто в посольстве даже не знал, что он собирался прилететь, и никто не понимает, зачем он вдруг здесь появился, и как случилось, что он попал в аварию. Александра вся похолодела и сидела, ошарашенная. А еще Максим сказал, что прохожие нашли тело в Химках, и все в посольстве ломают голову, что там могло понадобиться Арнону. Сашка заплакала от страха, а Максим стал ее утешать, и говорить, что открыли уголовное дело, и будут пытаться найти убийцу. И Сашка завыла от ужаса, и спросила:
— А они найдут? Найдут, кто задавил?
А Максим вдруг тоже психанул, и закричал противным тонким срывающимся голосом:
— А я откуда знаю?! Мне не платят за то, чтобы я это знал! — Но тут же взял себя в руки, и пробурчал: — Кто его знает. Арнон был не простой человек, и дела у него были всякие…
Сашка, обезумев, завопила, что завтра же, завтра уезжает обратно в Израиль! И Максим испугался, и стал ее успокаивать, что если Арнона случайно сбил какой-нибудь пьяница, то, тогда, конечно, его легко найдут. А Сашка спросила, «А если это не пьяница, и не случайно?» И Максим сказал, «Ну что ты, дурочка, что ли? Таких не находят». А потом то ли Сашке, то ли самому себе пробормотал: «Он же не мальчик был, знал в какие игры играл, и какие у этих игр правила…» Эта мысль странным образом Сашу немного утешила, по-видимому потому, что стало ясно, что ответственность за все случившееся нес сам Арнон.
Но заснула она только под утро, вся в слезах. А утром начала собирать свои вещи, не обращая внимания на Максима. Тот сначала ошалело бегал вокруг и орал, что она истеричка, а потом прошипел:
— Ты думаешь, если надо будет, тебя в Израиле не найдут?
И только сейчас Сашка сообразила, что Максим с Вадимом — два сапога пара, и оба только и смотрят, как бы ее использовать, и уже собралась выплеснуть ему все, что накопилось на душе за время счастливого супружества, но в этот момент зазвонил Сашкин мобильник, и оказалось, что это звонят с Мосфильма, договориться о кинопробе… И вещи вывалились у Александры из рук, и она записала, куда прийти и когда. Закрыв телефон, она помолчала минуту, игнорируя идиота-мужа, а потом, взвесив все, и приняв решение, объявила Максиму, что так и быть, она пока останется, но чтобы он сам ехал на работу на метро, а Олега с машиной предоставил ей, потому что в этом городе, где ни один шофер не соблюдает правила уличного движения, она не собирается и дальше быть беззащитным пешеходом!
— Сегодня мне надо в салон красоты, — сообщила она решительно, сосредоточенно разглядывая себя со всех сторон в зеркало, — а завтра — на пробу на студию.
Только через несколько дней Саша открыла свою компьютерную почту. В электронном почтовом ящике ее ждало Муркино письмо, высланное несколько дней назад: «Сашка, прочитала я твое последнее послание, и позавидовала твоей жизни — новые перспективы, новые люди вокруг! Но я так, по-хорошему позавидовала. Мое твердое убеждение, что все это у меня забрало появление Матюши. С тех пор, как он появился в моей жизни, в ней больше не осталось места ничему — не могу никуда уехать, потому что либо придется оставить его на Сергея, а это значит ехать одной и с чувством тоски и вины, либо тащить с собой, а это тот вариант, при котором лучше и легче оставаться дома. Тут все же и детсад под рукой, и все удобно, а главное, не мучит и не манит ощущение, что за окном течет прекрасная полная развлечений жизнь, а я сижу в гостиничном номере, с бутылочками и пеленками и тщетно пытаюсь развлечь скучающего малыша. Все радости жизни заменила радость обладания. Обладания Матюшкой, Сережкой, домом, „Букашкой“, Америкой… Вот и сижу, настоящим хуторянином. И вся моя психология становится психологией кулака. Вчера разжились новой машиной — Хондой „Одиссея“. Нам с Матюшей теперь надо много места, и в ней для меня навигатор, а для Мэттовых мультяшек — дивидишник. Вечером разожгли камин, крепко выпили в честь этого приобретения, и я сидела и наполнялась ощущением своего кулацкого благополучия. Приятно думалось и о двух гигантских холодильниках, набитых куриными ножками и стеками и соками и сырами и колбасами и хлебом и овощами и фруктами; приятно думалось о ящике душистых, крепких, чуть кисловатых яблок, которые Сергей с Матюшей набрали прямо с деревьев на ферме, и о своих двух комнатах-шкафах, увешанных брюками, свитерами, пиджаками, юбками, платьями, блузками, поясами, и о своей туалетной, где на мраморной доске красуется вся моя коллекция духов, и о ящиках, полных косметики, и о гараже, в который едва втиснулись два велосипеда, мотоцикл, „Букашка“ и Одиссея…
А ночью пришло возмездие. Вдруг поползли мысли о том, что, вот, дядька, который собирался чинить окна, пропал куда-то, а не сегодня-завтра грянут морозы, и тогда вся затекающая внутрь вода станет замерзать, и начнут лопаться доски, и померзнут все растения в оранжерее… И что за окном проливной дождь, а крыша все еще не починена, и что вчера заметила, что две железные балки в гараже, которые держат на себе камин семейной комнаты, который, в свою очередь подпирает весь второй этаж, внизу совсем проржавели, и как пить дать, рано или поздно рухнут, и тогда вместе с ними рухнет весь дом… Потом, по ассоциации, вспомнила Уорлд Трейдт Сентр, но, не буду кривить душой, с гораздо меньшей болью и огорчением, чем шаткость собственного дома… И вот так валялась почти всю ночь, и сама себя изводила. В час ночи встала, согрела молока, включила свет и немного почитала, потом ненадолго задремала, но едва начало светать, я опять за свое, что по весне необходимо посадить цветы, нет, сначала деревья, и непременно каким-то образом извести комаров… А за всем этим стоит, не отступая, твердая уверенность, что я опять беременна, и жизни моей теперь совсем конец, и не будет ни свободы, ни просвета еще много лет, а только и будет, что хлопоты по дому, по хозяйству, и непрекращающийся уход за детьми да за садом…
Знаю, что ты мне скажешь: „Ну зачем же ты так себя мучаешь — не беременей, а займись чем-нибудь престижным и интересным“. Но честно признаюсь, я наверное, нашла себя — своими хлопотами и заботами я как-то и счастлива…
Саш, успокой, скажи, что, несмотря на всю банальность моего существования, я тебе все же нужна! А то меня вдруг испугала такая колоссальная разница в нашей жизни. А ведь когда-то, когда мы познакомились, мы обе были самостоятельными, эмансипированными женщинами с многообещающими карьерами! А теперь у тебя вся жизнь с ее кипением, радостями, наслаждениями, проблемами и нерешенными задачами, а меня засосала тихая заводь буржуазного довольства, и я утонула в мелких домашних хлопотах. Вот меня и волнует, как бы тебе не стало со мной вконец скучно. А то твои письма — и о принимаемых делегациях, и о днях рождениях на Рублевском шоссе читаю, как фильм про роскошную жизнь, но начинаю чувствовать, что не могу рассказать тебе взамен ничего равноценного. Только предложить тебе свою любовь и дружбу…»
И вдруг Александра почувствовала сильное раздражение. Ну что толку в этой любви и дружбе? В конце концов, когда ей надо было спасать свою карьеру, пришлось позаботиться о себе самой, и никто, ни один на свете друг-приятель-муж-любовник не пошевелил ради нее пальцем за просто так. Даже… Нет, нет, о нем она больше никогда вспоминать не будет. Никогда. Ее тут никакой вины нет. А Мурка сидит с подветренной стороны у мужа, и у нее ни забот, ни диллем, ни угроз Вадимовых… Саша нажала на аттачмент и на экране возникла фотография: Мура в белом сарафане с Матюшей на руках стоит на въезде в ее дом рядом с Сергеем. На заднем плане открытый гараж и в нем две машины и мотоцикл. И оба стоят такие довольные-предовольные и своим гаражом, и своими машинами, и своим домом с садом, и самими собой.
На фотографию эту смотреть было просто нестерпимо. Неудивительно, что Мура может себе позволить мучиться окнами да балками, в то время как Александре приходится бороться с реальными проблемами, и добиваться всего собственными силами. И Муре она об этом даже упомянуть не может. Но никакой своей вины перед Мурой она вовсе не чувствует. Наоборот, это Мура должна перед ней себя чувствовать виноватой. В конце концов, она сама про себя сказала, что она «эгоистичный, скупой и черствый человек». И постоянно задевала Сашу своей бестактностью. Ей скучно в своей благополучненькой жизни, вот она и пишет. Паразитирует на Сашкиной жизни. Энергетический вампир. Об этом ее Оделия предупреждала. А разговоры про вечную дружбу — это все манипуляция. Мура сама говорила, что настоящая любовь выражается в делах, а не в словах. И где были эти дела? Теперь-то с Александрой все захотят дружить. Положа руку на сердце, Саша в последнее время по отношению к бывшей подруге особенно нежных чувств давно не испытывала. И нужно быть честной: когда нечего сказать, то лучше ничего и не говорить.
И Александра не стала отвечать. Тем более, что тосковать и скучать ей больше не пришлось. В ближайшие дни жизнь сильно закрутилась, и такое пошло-поехало, что стало совсем не до переписки.
Смерть разводит людей, но и жизнь разводит их тоже. И Муре придется это понять.
* * *
Томик рыдал, Матюша пытался свалиться с лестницы, телефон звонил, истопник, пришедший подготовить систему отопления до зимних морозов, кричал что-то из подвала… Мура сунула погремушку Тому, но в ответ на хитрую попытку отделаться сын заорал еще сильнее. Матюшу посадила на бедро, он крепко прижался к маме, обнял ручонками, засмеялся, вытер сопливый нос о белую кофту. Мурка крикнула истопнику:
— Just a moment! — ответила на телефон, слава Богу, это был Сергей, который понял, что аврал, и отпустил, и Мура с висевшим на ней маленьким коалой спустилась в подвал, только для того, чтобы прытко нестись обратно и по указке мастера включить отопление и установить правильную влажность.
Наконец, ушел. Еще одно дело сделано. В прошлом ноябре отопление скончалось как раз когда Сергей был в Сан-Франциско на конференции, и Матюша с мамой на сносях провели два дня до прихода истопника под пуховыми одеялами. До наступления зимы предстоит еще пережить визит трубочистов, они проверят каминный дымоход и трубу от бельевой сушки. Помимо того, летом был град, и с тех пор весь район наперегонки меняет крыши, благо за все платит страховка, и Мура тоже этим должна заняться. Крыша уже вся позеленела и больше напоминает полянку, на ней даже грибы растут.
Еще до наступления ночных крутых морозов необходимо успеть навесить на огромные окна оранжереи теплоизолирующие шторы: растения — не люди, не перемогутся, как терпеливые иерусалимцы, а вмиг завянут. А во втором доме — маленькой лесной избушке на севере штата, — срочно требуется пристроить химический туалет, дабы не гадить девственную чистоту и свежесть собственного леса.
В саду милуокского дома дуб умер, большой такой был, величественный, посреди лужайки. На нем одной стороной гамак висел. В том гамаке Мурка с увесистыми Томом и Матюшей нередко валялась, кто же мог подумать, что для могучего дуба это обернется столь трагично, а он возьми и засохни в одночасье. И лесник Крис, который уже несколько зим подрезает у Гринбергов усохшие или чересчур разросшиеся ветви, сказал, что это какой-то жучок, и необходимо срубить дерево. За 650 баксов. Успеется. Но в качестве меры предосторожности пришлось заказать прививку второму такому же красавцу-дубу. Крис прикатил пластиковую бочку с какой-то зловещей синей жидкостью, подкопал вокруг ствола, засунул в землю трубочки, идущие из бочки, включил мотор, и два часа под корни дерева цедилась целебная водица. Стороннему наблюдателю это показалось бы чистой воды очковтирательством, но Крис уверил, что это самая что ни на есть действенная мера, отлично предохраняет от этого жучка. Могучий дуб пережил эту экзекуцию. Тоже 315 долларов, но на живое-то дерево хоть не жалко.
За несколько лет жизни в доме, который при покупке представлялся пределом комфорта и совершенства, пришлось произвести ряд совершенно необходимых ремонтов: прорубить добавочные окна, сменить ковры на паркет, перекрасить стены… В обоих домах Гринбергов постоянно что-то портилось — в Милуоки этим летом пришлось менять стиральную машину, купленную заодно с домом, и дверь гаража, в которую Мура умудрилась влепить задним ходом Одиссею.
Дел, дел невпроворот. И домохозяйке кажется, что если делать все дела быстро-быстро и тяп-ляп, то их можно будет когда-нибудь переделать, и наконец-то сесть, и с наслаждением спокойно пересмотреть дивидишки с новыми фильмами, и перелистать все красочные журнальчики, пылящиеся на кухне. Но подобно головам дракона — на месте переделанных дел вырастают новые, и вся жизнь давно превратилась в непрестанную борьбу с энтропией.
Если повезет проснуться до сыновей, то есть шанс успеть выпить чашку кофе и стакан апельсинового сока, и заглянуть хоть одним глазком в газету, а потом все суматошное утро уходит на то, чтобы накормить и одеть двух сорванцов. Пока сонные, они ватные и обмякшие, как вареные макаронины, зато проснувшись — скользкие и вертлявые, как льдинки. Зимой на сборы уходит почти час. Одеться самой, собрать все бутылочки, пеленочки, упихать Матюшу внутрь куртки, снежных штанов, шапки и сапог, закутать Томика, всех и все снести в машину. И не забыть захватить одеялко с простынкой, которые Мура приносила домой стирать в соответствии с заботливым федеральным законом. Пусть в других странах это архиважное дело детских постирушек пущено на самотек, а в этой прогрессивной стране отцы-законодатели позаботились даже об этом. И не просто там отдельно взятый захолустный штат Висконсин, у которого, может, и забот-то более насущных нет, а всеамериканский Конгресс или Сенат, отложив в сторону построение демократии и капитализма во всем мире, постановили в своей мудрости, чтобы родители всех детсадовцев во всех Соединенных Штатах Америки каждую пятницу забирали постельные принадлежности своего ребенка домой, а в понедельник возвращали их постиранными. Мурка старалась скрупулезно соблюдать это веление, чтобы воспитательница или ФБР не преследовали за халатность. И ведь нельзя сказать, что конгрессмены приняли плохое или вредное решение, просто радовало до удивления серьезное отношение государственных мужей к такой мелочи. По-видимому, американское правительство было убеждено, что без мудрых его законов никто своим детям никогда бы и не стирал. Страна, построенная с гарантией от дураков.
Трепетное внимание к мелочам отличает и городских законодателей — категорически запрещен выброс мусора в неправильный контейнер, или возведение ограды вокруг собственного сада. Забор ставить нельзя, но кошкам при этом строго-настрого запрещено бродить вне хозяйского участка. Кошки, как Мурка убеждалась неоднократно, плюют на решение мерии, неподкрепленное высоким забором, и гуляют по всему району, где им заблагорассудится, а штрафуют домоседку Муру. В первый раз уплатила 100 долларов, а во второй все 280, как злостная рецидивистка. Так что теперь в Милуоки Мурка держит обеих кошек в безжалостном плену и освобождает только в загородной избушке, где им никто страшнее волков и медведей не угрожает.
Но в конце концов кошки заперты, а дети пристегнуты в машине. Чтобы было веселее, все поездки совершаются в сопровождении громких песен из русских мультфильмов, причем пассажиры еще и громко подпевают. Первым покорно сдается в прогрессивный детский садик «Монтессори» Матюша, уже отчаявшийся удержать мать слезами и мольбами, а годовалый Том еще верит в силу материнской любви, и при сдаче в Кидс-Кастл — детский уголок в спортклубе «Пиннакл», — истошно орет. За это он получает сто поцелуйчиков, но бездушная мать все же уходит.
Ежедневное посещение спортклуба стало почти единственной вещью, которую Мурка делает регулярно ради себя самой. Как бы не мучили дети, чего бы не требовали обстоятельства, если удалось побегать, день нельзя считать полностью неудавшимся. Иногда три мили на трейдмиле ей даются легко, и тогда она представляет себе, что она первобытный охотник в саванне, который мчится легкими и широкими шагами с поднятым в руке копьем за стадом антилоп, а после бессонных ночей, когда бежать невыносимо трудно, она превращается в спартанского воина, несущего согражданам горестную весть из Фермопил. На второй миле всегда кажется, что не добежать. Зато третья обычно преодолевается легче, потому что уже предвидится конец мучениям. Сегодня она явно марафонец, а не африканский охотник, но все равно точно знает, что добежит, и будет бегать всю жизнь, пока здоровье позволит, потому что убеждена, что если перестанет, то старость и хворости в момент набросятся на нее. И одинаково важными наградами являются и самоуважение за самодисциплину, и «small» в качестве устойчивого размера одежды.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38