А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мы снова ехали на такси в аэропорт, но ситуация изменилась. Он был довольным, сытым и удовлетворенным, как телок на выкорме. Я же измучилась и извелась, думая, что мне предстоит ждать его полгода. Как капитана дальнего плавания, который ничего мне не обещал. Мы долго целовались на прощание, но он уже мысленно улетел, а я осталась. Уезжающему всегда легче остающегося. Может, он тоже любит и тоже уже заранее авансом скучает, но его ждут новые впечатления, смена обстановки. А я перла с аэропорта в свое болото, к уколам, жалобам, работе и Полине Ильиничне. И от этого на душе было очень паршиво. Особенно меня заколебала моя работа. Вот так, неожиданно, вдруг я совершенно безосновательно стала раздражаться на тупость диспетчеров, которые совершенно не считаются с интересами врачей. На ослизм местных участковых, которые любых мало-мальски больных людей норовят спихнуть в больницу. На маленькую зарплату, на пробки.
– Ты просто скучаешь по своему Ромео! – уверенно констатировал Костик, мой коллега по смене. Конечно, я понимаю, что работать со мной стало несколько сложно. Может, и вправду я так тяжело переносила разлуку, а может просто вызовы попадались сплошь какие-то хамские. Вот, например, бабка, которая с порога принялась рассказывать нам, какие мы негодяи.
– Сколько можно ехать! Небось жрали в ларьке, пока я тут чуть не померла! – несла пургу она.
– Сколько надо, столько и ехали, – угрюмо буркнул Костя.
– Ага, надо! Знаю я ваше НАДО! А может, ты выпил? – выставила нос и принюхалась она.
– Что у вас болит? – я поспешила к нему на помощь.
– Мне нужно сделать укол! – важно прошепелявила она.
– А болит-то что?
– Колет. В боку. И в этом. А может, желудок, – пространно показала бабуля. Я немного потыкала ее брюхо. ОЖ не было точно, ткани мягкие, живот спокойный. Значит, ложный вызов.
– Мы дадим вам таблетки от спазмов, принимаете трижды в день, а завтра к участковому терапевту, – буднично пояснял Костик, заполняя карту вызова.
– Что ты мне таблетки суешь? У меня своих полно. Делай укол давай и вали отсюдова! – перешла в наступление бабуська.
– Да от чего укол, – от бессилия всплеснула руками я.
– От чего надо. Ты врач, ты и делай. Халавщики! – продолжала сыпать идиотизмы бабка. Я прикусила губу и постаралась сдержаться. И так весь день, я моталась между пьяными, которым стало плохо, хотя в вызове значилось «сердце». Пьяные мужики, траванувшиеся водкой у нас больными не считаются. Между драками, синяками, вызовами, когда «просто показалось, что что-то не так».
– Сколько же можно! – бесилась от бессилия я. Мне хотелось оказаться не в теплой сырой Москве, а в холоде. Мне вдруг захотелось уехать туда, где мороз. Например, в неизвестный далекий Ямбург. Да, мне отчаянно хотелось к Мите. Три месяца счастья – это так прекрасно и так мало. Я чувствовала себя странником, который долго-долго шел по пустыне, весь высох, почти растворился в песке, забыл, что такое вода – а от него теперь решили отделаться одним стаканом и обещанием, что потом, когда-нибудь нальют еще. Почему, за что меня обделили?
– Маша? Слушай, там тамагочи передал экстренное сообщение, – взволнованно ткнул меня в бок Костик.
– Что такое? – удивилась я. Что может быть экстренного? Единственное, что приходит в голову, это какое-то крупное происшествие, на которое сгоняют все ближайшие Скорые.
– Надо связаться с нашей подстанцией. Говорят, что-то там случилось.
– Случилось? – мы задумались. Связаться с подстанцией – это не так-то просто. Телефона у нас нет. С тамагочи общается диспетчер, который сидит совершенно в другом месте – на Проспекте Мира. И раз он не передал, что именно нужно от нас подстанции, то вряд ли есть смысл просить его уточнить.
– Надо возвращаться, – я постучала водителю, чтобы поворачивал обратно. Костя вбил в компьютер, что мы едем на «завод».
– Принято, – сухо кивнула машина.
– Что же могло случиться, не понимаю, – внезапно заволновалась я. Ни с того, ни с сего моя интуиция, которая обычно спит мертвым сном, начала нашептывать мне самые разные варианты катастроф. Наше сознание устроено таким образом, что если угроза, нависшая над нами, неизвестна или до конца не определена, то нам кажется, что случится самое страшное. Вплоть до идиотизма. Что началась война. Или что Карлик решил меня уволить и не просто уволить, а посреди рабочего дня. Но весь юмор в том, что услужливое подсознание никогда не может угадать того, что действительно произойдет. Оно в момент угрозы слишком обеспокоено собственной шкурой, чтобы задуматься и что-то предугадать. Так же произошло и на этот раз. Мы подъехали к подстанции, перебрав кучи разных вариантов, вплоть до прилета инопланетян, но Римма подошла и сказала:
– Машка, там, кажется, твою Степанцову законстатировали. Ребята звонили с соседней подстанции.
– Полину Ильиничну? – переспросила я, а у самой внутри все похолодело.
– Не знаю, я не спрашивала ничего. Сама спрашивай, – у Риммы и без меня было много дел. Она дала мне номер бригады, которая ей звонила, и убежала вдаль. Я стояла с листком бумаги, и не знала, что делать.
– Позвони домой, – предложил Костя. Он понял все сразу, а я еще только доходила.
– Алло! – отозвался домашний телефон незнакомым мужским голосом. – Кто это.
– Полину Ильиничну можно? – испуганно спросила я. Конечно, я уже поняла, что услышу в ответ.
– Она умерла. Вы ей кто?
– Я живу в ней. Просто я на работе. Как умерла? – все не верила я.
– А так, от старости. Вы можете приехать, а то нам документы надо подписать? – обыденно спросил парень. Я знаю, что для него это была просто работа. Для меня самой это – просто работа.
– Конечно! – я пулей вылетела с подстанции, благо наш водитель согласился меня подвести. Через десять минут я остекленевшими от ужаса глазами смотрела, как Полину Ильиничну накрывают с головой простынкой.
– Как это произошло? Я утром уезжала, и все было в порядке. Я сама работаю на скорой…
– А, тогда все понятно. А я думал, что она просила вызвать Машу, Машу… – процедил фельдшер с другой скорой. Он оказался действительно молодым парнем, коренастым, спокойным, с жвачкой во рту. Ему было наплевать на мою бабулю, но, узнав, что я тоже работаю на Скорой, он расщедрился и рассказал, что случилось. Полина Ильинична умерла около часа назад у него на руках. Она сама вызвала Скорую, будучи еще в состоянии звонить. Сказала, что ей внезапно стало очень плохо, и попросила прислать Машу со Сходненской подстанции.
– А почему она не позвонила мне на подстанцию? – еле сдерживая слезы, спросила я.
– Не знаю, – пожал плечами парень. – Может, не дозвонилась?
– Может, – опустила голову я. Римкин телефон вечно занят.
– Короче, м-м-м, я приехал, а ей хуже. Дверь она оставила открытой, а сама уже лежала, не двигалась.
– Что она сказала? Что-нибудь мне передала? – заволновалась я.
– Да ничего она не могла сказать. У нее уже агония была, – раздраженно пояснил он. – Я даже не успел ничего вколоть, как она отчалила.
– О Господи! – прикрыла рот ладонью я. Как по-разному переживаешь смерть тех, кто дорог. Оказывается, Полина Ильинична мне очень была дорога. Как же я теперь буду жить! Митя уехал, а Полина Ильинична умерла.
– Документы подпишите мне. Труповозка уже приехала, так что мне пора, – парень явно устал находиться рядом с моим горем. Не думайте, что к таким вещам можно привыкнуть. Мы тоже люди, и как только появляется возможность, стараемся исчезнуть с поля видимости чужой трагедии.
– Да, конечно, – я расписалась, показала удостоверение и отпустила парня восвояси. Чужие, грубые руки перекладывали мою старушку на носилки, чтобы отправить в морг.
– Послушайте? – вдруг остановился в дверях парень. – Это не та Степанцова, к которой с трех подстанций ездили?
– Что? – не поняла его вопроса я.
– Ну, похоже, что это та Степанцова, за которую обещали четыре ведра шампанского. Она?
– Нет. Это – совсем другая Степанцова, – угрюмо отвернулась я. Надо же, никто ничего не знает о моей старушке, кроме того, что на нее извели уйму бесплатных лекарств. Неужели кто-то еще помнит этот дурацкий разговор про шампанское? Оказалось, что помнят.
– А, ну ладно, – легко отмахнулся фельдшер и уехал. Перевозка увезла мою Полину Ильиничну в морг, оставив меня одну, в пустой чужой квартире. Я стояла посреди коридора, ошарашенная, оглушенная, и совершенно не понимала, что мне делать дальше. Вся моя жизнь неожиданно полетела под откос. Все, что я с такой любовью и заботой выстроила, выносила, выпестовала и взлелеяла. Теплая, безобидная, безопасная жизнь рядом с человеком, который нуждается во мне, и, как мне показалось в последние несколько месяцев, относится ко мне очень тепло. И что теперь? Горе тугим кольцом стянуло мне горло, я беззвучно рыдала, сидя на кухне в тихой, опустевшей квартире. Полина Ильинична всегда держала телевизор включенным. Теперь в доме царила могильная тишина. Через пару часов я встряхнулась и позвонила одной из племянниц Полины Ильиничны.
Вскоре после этого в квартире началась суета, неизбежно сопровождающая человеческую смерть. Ведь как ни крути, а чтобы человека стереть из числа живых достойным образом, требуется переделать кучу дел, решиться массу чисто технических вопросов. Где хоронить, когда, в каком гробу. Какие для этого нужны документы. Я много раз сталкивалась со смертью по роду работы, но ни разу не занималась похоронами. Ибо мое участие заканчивалось подписанием бланка констатации смерти. Теперь же мне пришлось бежать в похоронное бюро, договариваться с церковью на Соколе об отпевании, которое, я знала, Полина Ильинична очень бы одобрила.
– Зачем ее отпевать, она же была коммунисткой? – недоуменно ворчала одна из двух ее пассий – племяшек.
– Она в последнее время часто говорила, что чувствует, Бог есть. Она бы хотела, чтобы ее отпели, я это знаю. Мы обязаны…
– Ладно-ладно, – поднимали они руки. Что угодно, только оставьте нас в покое. Дайте нам достойно рыдать, пока вы договоритесь обо всем и решите, чем за это платить. А мы пока покопаемся в ее закромах, поищем письма, украшения, дорогие вещи. Меня передергивало, как быстро они распечатали Полиночкины шкафы и тумбочки. Но что поделаешь – единственные родственницы. Я очень порадовалась, что моя старушка предусмотрительно оставила деньги на похороны, а участок на кладбище уже давно, оказывается, был ею выкуплен. Она явно не надеялась на этих двух клуш. И, в общем, правильно.
Похороны, в соответствии с традициями, состоялись на третий день после смерти Полины Ильиничны. Пришло не очень много народу. Племянницы демонстративно рыдали и принимали соболезнования. Меня они всем представляли, как хорошую знакомую покойной. Вот кто я – хорошая знакомая. Причем для всех. И для Мити тоже. Если что, он скажет – это Маня, моя хорошая знакомая. Мое сердце разваливалось на куски, когда аккуратный недорогой гроб опускался в глубокую угрюмую яму, вокруг которой сколько хватало взгляда, тоже стояли кресты, надгробия и памятники. Почему человек смертен? Отчего бы нам не жить вечно? Может, все это из-за того, что мы сами не сможем справиться с этой вечностью и будем бесконечно хныкать и проклинать судьбу за то, что предела нет. Человек ничему не может быть благодарен. Я неумолимо влетала в депрессию. И на поминках, на которых после первых рюмок за упокой новопреставленной рабы Божьей Полины, потекли неспешные разговоры о курсе валют, о политике нашего президента, крепкой рукой ведущего страну в счастливое капиталистическое будущее, мне стало тошно. Да так, что я ушла на улицу и долго сидела на лавочке, вспоминая, как Полина Ильинична боялась, что меня переманят другие старушки во дворе. Глупая! Да разве я была нужна кому-то кроме нее.
– Где ты была? – спросила племянница, когда через несколько часов я вернулась обратно. – Мы тебя везде искали.
– Я пошла подышать воздухом, – отвернулась от нее я.
– Помоги нам убрать посуду! – безапелляционным тоном приказала мне она. Я кивнула. Посуду так посуду. Все равно мир вокруг уже никогда не будет прежним. Я терла губкой тарелки, и безо всяких мыслей смотрела, как стекает по моим пальцам мыльная вода.
– Послушай. Маша, – несколько смущенно начала племянница.
– Да?
– Я, конечно, понимаю, что все случилось внезапно. И что ты тоже переживаешь…
– Да, – я снова кивнула. Хотя, объективности ради, кажется, я была единственной на этих поминках, кто действительно переживал из-за смерти Полины Ильиничны. Так что к чему это «тоже»?
– Просто ты и сама понимаешь, что теперь в твоих услугах тут не нуждаются, – высказалась, наконец, она. Я вздрогнула. Может, это и неправильно, но я была настолько потрясена потерей бабушки, что еще не успела задуматься, как это отразится именно на мне. Однако видимо, остальные все уже успели продумать. И что, я должна домыть посуду и исчезнуть, как привидение, с восходом солнца?
– В смысле?
– Не думай, я тебя не выгоняю, конечно, – пространно пояснила она. Хотя, кажется, происходило именно это. Что ж, она имела право.
– Отлично. И сколько у меня есть времени?
– Ну, вот будет девятый день, а потом…
– Девятый? – я чуть не поперхнулась чаем. Неужели она выставит меня через шесть дней? И куда я денусь?
– Понимаешь, я дала бы тебе больше времени, но мы очень нуждаемся в деньгах. Так что мы уже договорились, эту квартиру снимет один мой знакомый, – торопливо объясняла мне она.
– Не надо. Я все поняла, – сцепила зубы я. – Через девять дней меня здесь не будет.
– Правда? – образованно улыбнулась она. Мне стало вдруг так противно, что я коротко кивнула и вышла из кухни. Слез не осталось, только тупая тоска и желание забиться под одеяло. Конечно, это очень красиво, что я так сказала. Мол, через девять дней меня здесь не будет. Но куда я и в самом деле теперь денусь? Как же так получается, что после стольких лет усилий и труда вдруг самым ужасным образом сбывается мой самый страшный кошмар. Я одинока, бедна, никому не нужна, даже Мите, для которого это просто «длительные отношения», и мне негде жить. Последнее – самое страшное, что только может быть. Потому что можно пережить все, что угодно, если у тебя за спиной есть надежный любимый дом, а в кармане лежат ключи от него. Я чувствовала себя песчинкой на ветру, судьба которой бесполезно носиться по огромной безжизненной пустыне с тем, чтобы однажды сгинуть посреди барханов. Наверное, есть на свете люди, для которых в жизни отведены только страдания и боль. Что бы они не делали, как не старались, счастье улыбается другим. А мне осталось только покорно собрать чемоданы и отправиться куда глаза глядят. Снова, во второй раз. И хотя вокруг меня не было боевиков с автоматами, а также никто не отбирал у меня немудреные пожитки, мне было еще хуже, чем тогда, на границе около Буденовска. Тогда впереди была вся жизнь, а рядом был сильный и надежный Дима. Теперь мне было тридцать шесть, рядом не было никого, кроме едкой племянницы, которую волновало только одно – чтобы я не забрала с собой чего-нибудь ценного.
– Ну, посидим на дорожку? – любезно, но очень фальшиво предложила она.
– Что-то не хочется, – огрызнулась я.
– Как знаешь, – племянница окинула меня с головы до ног презрительным взглядом. Она измеряла людей их жизненным благосостоянием, и я в ее глазах не стоила ничего.
– Вы хоть иногда на могилу к бабушке ходите, – попросила я.
– Без тебя обойдемся, – отрезала она, и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока я вытаскивала за собой чемоданы.
– Всего хорошего.
– И тебе не кашлять, – наконец-то она радостно захлопнула за мной дверь. Я так и видела, как она, еле сдерживая нетерпение, ходит по комнатам, открывает шкафы, перекладывает вещи, купаясь в удовольствии. Мое! Наконец-то это все мое! Сколько можно было ждать, пока эта старая карга, наконец, сыграет в ящик! Может быть, именно поэтому моя Полиночка так не любила эту парочку? За их непробиваемую тупость, с которой они пожирают все материальные блага, уверенные, что достойны всего, до чего только смогут дотянуться. Если так, мне остается только пожалеть их. Хоть это и странно, ибо если кто и заслуживал жалости, то это я. Снова я держала путь на Курскую, снова меня цепко приняла в свои объятия моя старая коммуналка. Тамара с мужем покидала Москву. Они решились-таки вернуться в родной город, чтобы попытаться вернуть все то, отчего они когда-то сбежали из-за войны. Так что мне любезно пересдали их комнату. Получается, что все всегда возвращается на круги своя.

Часть третья
Призы для финалистов
Глава первая, полная малодушия и страха перед трудностями
Случалось ли вам когда-нибудь терять все то, чего удалось достичь? Пусть даже достижение, которого вас неожиданно лишили – маленькое и непрезентабельное. Не важно, потому что если оно досталось вам ценой долгих усилий, отказаться от него очень сложно и неприятно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26