А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я могу поспорить на миллион долларов, что она не сказала: «Какая замечательная новость».
* * *
Прежде чем позвонить матери, я звоню моему врачу. Сестра Бронк соединяет меня с ним.
– Я решила, что все же хочу узнать пол, – говорю я.
– Я уверен на девяносто девять процентов, что у вас будет девочка. Точно мы будет знать после амниотического исследования.
Я звоню Питеру.
– Как тебе нравится имя Хлоя? – спрашиваю я.
– Ты узнала, что будет девочка? – В его голосе вроде бы звучит радостное волнение.
– Врач почти уверен. Точно станет известно после каникул.
– Почему Хлоя? – спрашивает он.
– Так звали героиню первого французского фильма, который я посмотрела в детстве. Это единственное, что я помню из этого фильма. Ты можешь предложить какое-то другое имя?
– Не обязательно решать все окончательно сию секунду, но, в общем, оно мне нравится.
Клиенты мешают нашему разговору. Перед тем как повесить трубку, Питер говорит, что он меня обожает.
Я кладу руку на живот, пытаясь представить, как там растет моя дочь. В какой-то другой жизни смирившись с мыслью, что мне не суждено познать радость материнства, сейчас я чувствую себя невероятно счастливой.
* * *
Отложив разговор с мамой, я звоню моему брату. Секта «Благочестивой трусости» объединилась со сторонниками «Благочестивого промедления».
К телефону подходит не Бен, а Джанис.
– Где ты?
– В Бруклине.
– С тобой все в порядке?
– Ты разговаривала с матерью?
– Да, она позвонила нам. И Дэвид тоже. Что происходит?
Из всех моих родных и знакомых разговор с Джанис представляется мне самым легким. Даже легче, чем с Джуди. Интерес моей невестки к тем или иным событиям никогда не основывается на простом любопытстве или желании высказать порицание. Разговор с ней будет для меня хорошим опытом перед разговорами с остальными родственниками.
– Я попросила у Дэвида развод.
– Ты не против, если я спрошу почему? Вернее, мне хотелось бы знать об этом, даже если ты против, – говорит она. Я слышу приглушенный голос: – Помолчи. Это я Сэм утихомириваю, а не тебя, Лиз. Так скажи все-таки, что у тебя там происходит.
Во время нашего разговора я хожу по кухне. Прижимаю трубку к уху плечом. Я наливаю себе еще чашку безкофеинового кофе в белую керамическую кружку с рельефным букетиком фиалок. Я говорю ей какие-то общие фразы о том, что мы с Дэвидом вообще редко видимся, что он весь погружен в дела и у нас не осталось ничего общего. Чепуха, вздор, занудство.
– Может, у Дэвида появился кто-то на стороне? – спрашивает она.
Я делаю глубокий вдох.
– У него – нет. А у меня – да. – Лучше уж выдать все разом. – И я беременна.
Помолчав, она говорит:
– Вот это да! Погоди, я позову Бена. – Я слышу ее краткий отчет моему брату, когда она передает ему трубку.
– Ох, сестренка, тебе удалось потрясти нашу семейку. Что там у тебя произошло?
После моего рассказа он спрашивает:
– Ты счастлива?
Как бы мне хотелось обнять его – за то, что он задал мне этот вопрос.
– Я не знаю.
– Ты не знаешь? – его голос звучит потрясенно.
– Мне еще надо разобраться с массой проблем. К примеру, поговорить с матерью.
На эти слова он реагирует громким вздохом. Но я также говорю ему, что знаю, что по-настоящему счастлива в том, что касается Питера и ребенка.
– Можно нам навестить тебя? – спрашивает Бен. Он проговаривает мой новый адрес и телефон, чтобы Джанис записала их.
– Не говори Дэвиду, – запоздало добавляю я.
– Как скажешь, сестренка. А если серьезно, то мы с Джанис будем на твоей стороне, как бы ты ни решила. Я в тебя очень верю. – И в заключение он говорит: – Желаю удачи с матерью.
– В нашей семье никогда не было разводов, – заявляет мать, едва услышав мое приветствие. – Элизабет-Энн, ты подумала, что скажут люди? – Она называет меня полным именем, только когда бывает ужасно сердита на меня: «Элизабет-Энн, я же велела тебе прибрать в комнате».
Лучше не отвечать на вопрос о том, что подумают люди.
– Есть еще кое-что. Я ушла от него к другому мужчине, и у меня будет ребенок, девочка. Она от Питера, а не от Дэвида. – Нет необходимости делиться имеющимися у меня ничтожными процентами сомнений.
За молчанием последовали всхлипывания матери.
– Я слишком расстроена, чтобы говорить сейчас с тобой, Элизабет-Энн.
Телефон отключается. Я подкидываю очередную порцию поленьев в печку.
Прежде чем я успеваю сделать самый ужасный звонок, телефон звонит сам. На сей раз это тетушка Энн.
– Не сердись на Бена, но я сказала ему, что если он не даст мне твой номер, я приеду к вам на север и хорошенько вздую его, – говорит она. – Я была уверена, что ты позвонила ему до нас.
– Отлично, – говорю я.
– Не волнуйся, Лиззи, – советует она так же, как советовала когда-то не волноваться о том, что меня не пригласят на школьный бал или возьмут лишь в команду запасных участников парадной команды. – Все будет хорошо. Ты счастлива?
– Он замечательный, – говорю я.
– Отлично, а остальное не имеет значения, – говорит она.
– Тетушка Энн, вы смотрели вчера вечером серию «Бостонского копа»?
– Ты же знаешь, я всегда их смотрю. Смотреть передачи бостонского телевидения лучше, чем путешествовать по родным краям. И дешевле к тому же. Твоей матери они не нравятся. Говорит, что они навевают ей тоску по дому.
– Питер участвовал в ней.
– Кого он играл? – спрашивает она.
– Горошка, который продавал кофе, – говорю я.
– Твой новый молодой человек актер? Он очень мил. Так мне показалось на первый взгляд.
Они уже имели достаточно потрясений, поэтому я решила не упоминать пока о молодости моего молодого человека.
– Нет, он не актер. На самом деле он владелец этого киоска. Он одевается в костюм горошка в качестве рекламы.
– Как интересно. Должно быть, у него богатое воображение. – Тетушка молчит. Я почти слышу, о чем она думает. Наконец она говорит: – Мне не следовало бы говорить этого…
– …Это никогда не останавливало тебя прежде, – замечаю я.
– Верно, ты слишком хорошо меня знаешь. Мне думается, будет забавно, если вы с Дэвидом вновь сойдетесь, но, честно говоря, я всегда считала твоего мужа мороженой рыбой. Лиззи, деточка, поступай, пожалуйста, так, как будет лучше тебе и моей будущей внучатой племяннице.
– Спасибо, – говорю я.
– Я люблю тебя, – добавляет она. – И не волнуйся, я наставлю твою мать на путь истинный.
Примерно за год до этого моей тете уже удалось однажды умиротворить мою мать. Я надеюсь на нее и в дальнейшем, но сомнения все-таки остаются.
Осознав, что с Дэвидом мне хочется общаться меньше всего, я звоню Джилл, выдирая ее из объятий сна. Я забыла не только о разнице во времени, но и о том, какой ворчливой она бывает по утрам.
– Я должна сообщить тебе кое-что, упредив всех наших остальных родственников, – говорю я и излагаю только самое существенное. Она определенно не из тех, кому захочется узнать, счастлива ли я.
– Значит, моя сестра в сорок лет станет матерью-одиночкой, – говорит она.
– Сорок мне исполнится только в следующем месяце, и я пока еще замужем. Правда, не за отцом моего ребенка.
– С чего это ты стала такой бойкой на язык? – спрашивает она.
Мы еще немного поговорили. Слова типа «аморально», «измена», «прелюбодеяние», «неверность», «обман» проплывали по телефонной линии. Мы холодно прощаемся. Учитывая ее собственное положение, я понимаю, почему она сердится на меня.
Звонок сестре оказался хорошей разминкой перед беседой с Дэвидом. Дрожащими руками я набираю его рабочий телефон. Из мирного щебета Сильвии я поняла, что он ничего ей не сказал. Она переключает меня на его телефон, и я прослушиваю два популярных шлягера: «Не стоит отвечать» и «Я улетаю на самолете». Интересно, почему заменили классическую музыку?
– Нам надо поговорить, – говорю я, когда он берет трубку. Он не замечает, что я не поздоровалась с ним.
– Приходи домой. Поговорим вечером, – предлагает он.
– Я не приду домой. Давай встретимся во время ланча.
Он соглашается без контрпредложений.
– В «Дарах моря»? – спрашиваю я.
– В «Мирабели», – говорит он.
Пусть будет «Мирабель». Я отдаю ему этот раунд в нашей тихой войне. Ресторан важен только тем, что он представляет собой нейтральную территорию. В любом случае в «Мирабели» даже спокойнее, чем в «Дарах моря».
«Мирабель» – это французский ресторан, отделанный в серо-розовых тонах. Я первый посетитель, появившийся чуть позже половины двенадцатого. Пока я раздеваюсь, официантка расставляет по столам вазочки со свежими ветками рождественского остролиста. Выбрав место в глубине зала, я сажусь лицом к двери, чтобы увидеть приход Дэвида.
Он тащит свое пальто к столу, складывает его и вешает на один из двух свободных стульев. Наверное, боится, что в гардеробе могут украсть его шикарное фирменное пальто.
Закончившая с остролистом официантка с ходу предлагает нам коктейли. Мы отклоняем предложение. Просмотр меню напоминает некий фарс. Выбор блюд, так же как и выбор ресторана, не имеет ровным счетом никакого значения.
Однако официантка рассчитывает получить заказ. Мы оправдываем ее ожидания. Я выбираю салат и мясное ассорти с бобами. Дэвид заказывает салат и телячью отбивную.
Входят две аккуратные бабульки с одинаковым сиреневым оттенком волос. Одна одета в шерстяной жакет, а другая – в твидовую юбку и подходящий к ней кардиган. На шеях обеих поблескивают жемчужные бусы.
Потом появляется молодая женщина с футляром. Она устраивается в противоположном конце зала и устанавливает перед собой пюпитр. На ней черные брюки, ботинки и белая блузка с ниспадающими рукавами. Достав из футляра флейту, она играет «Тихую ночь», которая сменяется «Ясной полночью».
Такую обстановку можно было бы назвать очень милой, если бы не повод, по которому мы пришли сюда. Моя привычка медлить дает Дэвиду возможность начать первому.
– Лиз, что происходит? – Он поигрывает ножом. Глядя на него, я думаю, как он красив. Строгий деловой костюм сидит на нем просто идеально. Мне хочется растрепать его волосы, чтобы он не был таким чертовски безупречным. Я пытаюсь представить его в костюме горошка. Не удается. Я чувствую на себе его взгляд.
– Я хочу развод, – говорю я.
– Ты уже говорила это по телефону. Почему? – Его голос спокоен.
– У нас с тобой не получилась семейная жизнь. У тебя одни интересы, у меня другие. Нас объединяет лишь общая частная собственность, но нет больше никаких точек соприкосновения.
Дэвид смеется, но смех его вовсе не веселый. От его сухой сдержанности веет всезнайством; по крайней мере, он явно считает себя всезнающим.
– И из-за этого ты совершила все эти глупости? Тебе нужно больше внимания. Уходи со своей работы и будешь путешествовать вместе со мной. Я говорил тебе это сотни раз.
Официантка приносит наши салаты и двуногую перцемолку, чтобы мы могли приправить наши блюда свежемолотым перцем.
– Откуда у вас перец? – интересуется Дэвид. Наш брак разваливается, а он определяет мое решение как «глупости» и больше волнуется о том, где выращен перец. Благодаря такому его отношению мое положение неожиданно значительно облегчается.
– Понятия не имею, – говорит официантка.
Он показывает, что согласен на любой перец. Она перчит его салат.
– Нет, не угадал. – Я имею в виду, что недостаток его внимания не является причиной развода. Меня бесит, что два таких умных человека, как мы с Дэвидом, прожившие вместе более десяти лет, по-прежнему совершенно не понимают друг друга. Я говорю ему об этом.
– Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. – Он берет кусок хлеба. Поглядывая на завернутый в фольгу кусочек масла, он подзывает официантку. – У вас есть несоленое масло?
Она приносит несколько кружков масла, завернутых в серебряную фольгу. Он отламывает кусочек хлеба на один укус и аккуратно размазывает по нему масло. Как обычно, он пережевывает хлеб десять раз и лишь потом подцепляет кусочек авокадо из салата.
– Твоя мать очень расстроена, – говорит он, проглотив еду.
– Я знаю. Я говорила с ней. А также с тетушкой Энн, Беном, Джанис и Джилл. – Я предупреждаю его возможную попытку повлиять на меня через моих родственников.
– Ты, конечно, проветрила наше грязное белье перед своими родственниками.
– Ты первый сообщил об этом моей матери. А я не звонила твоей сестре.
– Тебе никогда не нравилась моя сестра.
– Как и тебе, – парирую я.
Он подцепляет на вилку темно-красный кусочек помидора.
– Вот видишь, а ты говорила, что у нас нет точек соприкосновения.
Я невольно усмехаюсь такому плачевному итогу нашей семейной жизни.
– Дэвид, объясни мне, пожалуйста, почему ты стал таким трудоголиком?
Он кладет вилку на стол.
– Я не считаю себя трудоголиком. Я аккуратно работаю, как мой отец, как мой дед. Нам нужны средства, чтобы поддерживать определенный уровень жизни.
Я довольствовалась бы гораздо меньшими средствами, если бы мы могли вместе радоваться жизни.
– Мы играем вместе в гольф и бридж, – говорит он.
– В основном с деловыми партнерами. У тебя есть настоящие, душевные друзья?
– Как ты наивна. Друзья… в нашем волчьем мире!
Я вспомнила рассказы Дэвида о том, что отец наказывал его за любые отметки ниже отличных, что ему пришлось всерьез заняться спортом, чтобы стать капитаном. Он стал, к сожалению, лишь помощником капитана футбольной команды. Его отец не пришел посмотреть ни на одну игру.
Когда мы с Дэвидом поженились, я, помню, надеялась на то, что смогу смягчить последствия его сурового детства сердечной теплотой и веселым настроением. Я оказала нам обоим плохую услугу. Мне следовало бы давно это понять, но я не понимала. Пытаясь смягчить его натуру, я жестоко поцарапалась, наверняка не пропустив в той непроходимой чащобе ни одного дерева.
Мне не стоило удивляться его духу соперничества. Но в какой-то момент ему, возможно, следовало задуматься, чего же именно он хочет от этой жизни. Я спрашиваю:
– Ты когда-нибудь хотел другой жизни? Такой, где можно было бы отдохнуть и расслабиться? Просто наслаждаться жизнью – такой, какая она есть, не властью и могуществом или…
Он поднимает на меня глаза. Впервые, по меньшей мере за последние семь лет, мы пытаемся обсудить нечто отвлеченное. Он отводит взгляд и долго смотрит в сторону. Наконец он говорит:
– Лет пять или шесть назад у меня был один клиент. Он создал мощный бизнес, стал настоящей акулой. Я вел дело по продаже его компании. Семь миллионов долларов. Потом он уехал в Кентукки и заделался почтенным фермером. Я навестил его однажды, решив предложить отличную перспективу. Ты знаешь, что он сделал?
– Что? – Я подумала, что мне мог бы понравиться парень, так круто изменивший свою жизнь.
– Он пригласил меня на верховую прогулку и показал кучу каких-то местных скал и деревьев. Я спросил, как он выдерживает такую тишину и покой после азарта и волнений деловой жизни. И он сказал очень странную, совершенно нелепейшую вещь.
– Что же он сказал?
– Сказал, что этот покой его возбуждает. Я немного поразмышлял над его словами, может, неделю или около того. Все думал, может, я чего-то не понимаю.
– И…
– И пришел к выводу, что этот парень слабак, что он просто сошел с дистанции. Он удалился от дел лишь для того, чтобы сохранить завоеванную репутацию.
Мне вдруг припомнился один случай. В первые годы нашей семейной жизни мы как-то поехали на сельскую ярмарку. Дэвид купил мне наполненный гелием шарик, который я привязала к запястью, но не слишком крепко. И он отвязался и улетел в небо.
Я опечалилась, мне было очень дорого то, что он по собственному почину пошел и выбрал мне розовый шар, словно почувствовал, что мне хотелось именно такой. Дэвид хотел купить мне другой шар, но новый не исправил бы ощущения потери. Он не понял. Выслушав мои объяснения, он недоуменно покачал головой. Наверное, тогда я последний раз пыталась объяснить ему мои чувства.
Внезапно, совершенно неожиданно, на меня нахлынули воспоминания о том, как я автостопом путешествовала по Италии. Мне тогда ужасно захотелось многослойный бутерброд с тунцом и салатом, и я зашла в придорожный магазинчик. После яркого солнца я с трудом смогла разглядеть сумрачную обстановку.
Владелец магазинчика, толстый коротышка, на первый взгляд выглядел так, словно давно умер, но ему было все как-то недосуг заняться похоронами, однако при виде меня он встрепенулся и разразился восторженным потоком слов. Я позабыла мой словарик в рюкзаке, оставшемся в камере хранения на железнодорожной станции. Чем более смущенной я выглядела, тем быстрее и громче он говорил, перемежая свою речь яростной жестикуляцией.
Я пыталась попросить у него банку тунца, майонез, консервный нож и сельдерей. Жестами я показывала ему, как плывет рыба, как открывается банка. Я тоже старалась говорить быстрее и громче. В итоге я купила колбасу, сыр, оливки, пакет печенья и банку сока, которые были мне предложены.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28