А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сухмат хмуро качал головой, а в глазах Нойдака застыл нескрываемый страх.
— Только ничего не говори Рахте! — приказал Сухмат.
— Нойдак не скажет ничего! — подтвердил молодой колдун, потом, спохватившись, начал приглаживать отпечаток босой женской ноги, так, чтобы Рахта, вернувшись, ничего не смог бы заподозрить. Сухмат одобрительно кивнул…

* * *
— Я хочу видеть князя! — заявил Рахта.
— А почему ты, собственно, еще здесь? — задал встречный вопрос Добрыня, — Ты ведь на службе у князя, так?
— Так.
— Ты добивался поручения, ты его получил, — голос у Добрыни был злой и назидательный, — и князь разгневается на тебя, если ты и дальше будешь прохлаждаться в стольном граде!
— Да… — Рахта растерялся.
— Тебе все в дорогу дадено? Кони, оружье — готово?
— Да.
— Спутники твои здоровы?
— Здоровы.
— Так вот, сегодня же и выезжай! Чтобы к вечеру ты был бы в двадцати верстах от ворот киевских!
— Но я хочу сказать князю…
— Всё! — голос Добрыни загромыхал так, что задрожали ставни, — Князь не будет тебя слушать, бездельника, пока не вернешься с похода с добычей! Тогда все и скажешь, а сейчас нет тебе княжьего приема! И я знать ничего не хочу, ни о тебе, ни о друзьях твоих!
— Но хоть с Ильей словом перемолвиться можно?
— Муромец ускакал еще заутро! — рявкнул старый богатырь, — Он делом занимается, не то, что некоторые…
Рахта опустил голову и отправился прочь. У крыльца его ждали Сухмат и Нойдак.
— Ну, что сказал князь? Ты ему все рассказал?
— Князь со мной разговаривать не стал!
— Как? — удивился Сухмат.
Рахта передал содержимое разговора с Добрыней и, закончив рассказ, вопросительно посмотрел на побратима, как бы задавая безмолвный вопрос.
— Князь знает все! — сказал Сухмат.
— И что?
— Не знаю. Может, попросил кто за нас…
— Или?
— Князь еще не решил! —ляпнул Нойдак.
— Может, и решил, — поправил Сухмат, — но об его решении пока не должен знать никто…
— Время не пришло?
— Пожалуй!
Глава 5
Кажется, кобылка вполне смирилась с Нойдаком и даже начала проявлять к нему некоторую благосклонность, постепенно начиная служить ему на совесть. Да и надо отдать должное северянину, он никогда не делал больно своей лошадке, не гонял попусту, да и всадником оказался весьма и весьма спокойным, даже меланхоличным, что ли. Знал свое место — позади всех, отвлеклась кобылка пощипать травки — ну и ладно, пусть себе щиплет, пока товарищи не окликнут.
Возможно, разница в этом походе между двумя богатырями и Нойдаком состояла в том, что Рахта и Сухмат двигались к определенной цели, в данном случае — собирались устроить охоту на зверя невиданного. А Нойдак просто жил — вот и сейчас, находясь в седле, он как бы плыл в океане времени, плыл своей дорогой, а куда она вела — да не все ли равно?
Чем исчисляется счастье человеческое? Для многих это — исполнение желаний, скажем жениться али замуж выйти, ну первая ночь и все такое. Для многих мужей счастье это — победа. Над врагом ли, али в честном состязании с другими, себе равными. Бывают и такие людишки — а их совсем немного — для которых счастье — это труд свой завершить, и на сделанное полюбоваться. Такие строят дворцы да кораблики, такие ищут в лесах да горах нечто редкое да невиданное, ходят в страны дальние или придумывают невесть что. Бывают еще люди, которых и людьми считать стыдно, а счастье для них — другим навредить, кого-то унизить, над кем-то возвыситься. Ну, о таких и говорить не стоит…
Что же было счастьем для Нойдака? Да все просто — ему жить хотелось, иметь друзей — тоже, и что б не думать, как выбраться из западни смертельной или еще чего такого. Короче — чтобы голова темными мыслями занята не была. Вот и сейчас — едет себе, рядом — друзья, кобылка слушается, брюхо есть просит, но не так, чтобы слишком настойчиво, на привале и подкрепится… От полноты своего маленького счастья молодой колдун даже запел. Сначала негромко, сам не замечая своего пения, потом все громче и увлеченно.
— Ты о чем поешь? — спросил Рахта.
Богатыри, услышав пение северянина, чуть притормозили, а Нойдак, погрузившийся в себя, и не заметил, как поравнялся с ними.
— Нойдак обо всем поет!
— Как это обо всем?
— Что видит, то и поет…
— Ну, перескажи, только по-русски!
— Небо голубое, небо чистое, солнце высоко, солнце светит да греет приятно, лес большой и живой, ветвями шевелит да листочками шелестит, под деревьями ягодки красные, да сорвать некогда, кобылка сильная да послушная, везет — не устает, Нойдак парень молодой да здоровый, и сам собой пригожий, у него… хороший, а жены все нету…
— Вот, новая песня походная будет! — смеясь, заявил Сухмат, — князю, думаю понравится, денежек много тебе, Нойдак, подарит Владимир, ой как много! Так ты как, поделишься с друзьями денежками?
— Нойдак поделится, — сообщил северянин совершенно серьезно, чем вызвал подобие улыбки даже у Рахты, так и не улыбнувшегося ни разу за время с начала их путешествия.
Впрочем, его можно понять, история знает немало случаев, когда подлинно влюбленные, потеряв возлюбленного или возлюбленную, тяжко заболевали, а то и умирали с горя. Рахта не был слаб духом, но горе потери любимой навалилось на него, он стал угрюмее, почти не спал по ночам, добровольно забирая на себя те часы, когда должны были караулить Сухмат или Нойдак, чему те, по простоте душевной, даже были рады-радехоньки.
Может, так и спокойнее — Нойдак вроде не спал на карауле, но надежды особой на него не было — от зверя, может, и оборонит, зверя Нойдак лучше любого воина чует, но подкрадется в темноте злой человек, в делах ратных опытный, ножиком — раз! И готово… Раньше рядом с Нойдаком все его Дух околачивался, вот и мог бы караулить помочь. Но — увы! Дух куда-то запропастился, прилетал только пару раз, ненадолго — перемолвится с Нойдаком парой фраз — да улетает куда-то по делам своим, так сказать, духовным. Кричи — не кричи, улетел — и с концами!
Вообще, надо сказать, что Дух несколько изменился с того самого момента, когда божественная молния, предназначенная Нойдаку, по ошибке ударила в него. Может, что-то осознал? Короче, если раньше Дух проводил все свое время возле Нойдака, частенько докучая и надоедая тому, то теперь он носился невесть где — может, по земле и над землей, а может — и в каких других мирах неведомых — о том он Нойдаку теперь не рассказывал. Молодой колдун не слишком обижался, он уже давно относился к Духу, как к ребенку. Известно ведь, пока дите малое — оно твое, около тебя, и все его мысли — твои. А как подрастет — так и уйдет, своя жизнь появляется, свои мысли да намерения! Вот и Дух подрос… Впрочем, Нойдаку он другом верным как был, так и оставался. Просто у них, у духов, все это как-то по другому проявляется…
* * *
— Как можно ехать на охоту, не поколдовав? — Нойдак был явно рассержен на друзей, — это непорядок, колдовать нужно, потом — охотиться!
— Чего колдовать-то? — удивился Сухмат, — Как зверя убьем, так слова примиренья и скажем, а сейчас-то чего? Богам честь воздадим по быстрому, да и в путь-дорогу!
— Не будет удачи в охоте, если не поколдовать!
— Ну, ты колдун, вот и колдуй!
— Нойдак сделает все, как надо, но колдовать нужно всем охотникам! — стоял на своем Нойдак.
— Хорошо, готовь, что надобно, и побыстрей! — согласился Сухмат.
Нойдак не стал терять времени. Оказывается, приготовить охотничью ворожбу было не столь уж сложно…
— Что это такое? — спросил Сухмат, разглядывая с удивлением натянутую на кустах большую мохнатую шкуру. В мех повсюду были воткнуты сучья и зеленые ветки.
— Это леший! — заявил Нойдак, — Сами же говорили, большой, мохнатый, может в дерево обратиться, али в куст. Вот — мохнатый, вот — ветки, все как сказано…
— Это — леший?! — Сухмат начал гоготать, упершись ладонями в бока, — Ай да леший! Вот порадовал!
Даже Рахта вроде немного оживился и слегка покачал головой. Нойдак, тем не менее, был серьезно настроен.
— Пошли, отойдем подальше! — скомандовал он, — А теперь в него попасть надо! И повторять — я сейчас попал, значит и на охоте попаду, я зверя сейчас взял, значит и на охоте возьму!
— Так и повторять? — продолжал веселиться Сухмат.
— Так и повторять! — сказал Нойдак строго.
И Сухмат… послушался. Взял лук, прицелился, и вполне серьезно повторил нехитрое заклинание. Промахнуться, само собой, было трудно. Нойдак встал, сказал слова метнул заветный гарпун прямо в шкуру. Сухмат, кажется, увлекся охотничьим волхованием, вынул гарпун Нойдака, внятно произнес: «Я сейчас попаду, и на охоте попаду!» и метнул гарпун в шкуру… Проделал ритуал и Рахта, причем воспринял его вполне серьезно, да еще и от себя прибавил какие-то слова — видно нечто подобное проделывали и его сородичи…
* * *
Выехали из Киева в тот же день, как Рахта получил назидание от Добрыни. Провожающих было немного — мать Сухмата да юный дружок Рахты — Бронята. Сухмату досталось, кажется, на полную…
— Честь береги! — напутствовала Сухмата любящая мать.
— Да, мама, — отвечал тот с почтением.
— По девкам не шали!
— Да, мама.
Маманя Сухмата была женщиной высокой, сухого телосложения, с весьма и весьма строгим лицом. Одета, как и положено вдове — строго, никаких шелков да узоров с побрякушками. Две рубахи — исподняя да верхняя, обе до ступней, понева, обязательный повойник, да убрус поверх него — хоть и жара на улице, но — одежда по обычаю! Называли ее, как и положено по обычаю, Сухматьевной — по имени покойного мужа, отца нонешнего богатыря Сухмата. Строгость строгостью, но и материнское дело Сухматьевна знала — количества заготовленных ею в дорожку пирогов с самыми разнообразными начинками хватило бы целой дружине. Может, это и преувеличение, но мешок с пирогами был — ну, очень велик! Впрочем, зная характер сына, вдова готовила сразу на троих, ведь двое друзей ее сыночка — считай сироты…
— У одиноких молодух ничего из рук не бери, не ешь и не пей, все они — ведьмы недобрые, околдуют моего сынушку единственного, привадят, спортят, да кровь всю и высосут…
— Поберегусь, мама, — Сухмату и в голову не приходило возражать, не смотря на то, что, скажем, Рахте, стоявшему рядом, и слушавшему напутствия Сухматьевны, было совершенно ясно, как именно послушный сын будет «беречься» в пути одиноких молодух…
— Смотри, что б заяц дорогу не перебежал!
— Да, мама, — Сухмат вздохнул, — посмотрю…
— Берегись глаза дурного, сразу трижды плюй через левое плечо…
— Да, да…
— Не перебивай мать! — рассердилась Сухматьевна, — плюнуть может быть мало, ты погладь себя по заду, а потом, той же ручкой — харю!
— Я помню, мама!
— В полдень, да в полночь не купайся!
— Не буду.
— Богов почитай, и духов лесных не забывай, с добычи — зверя ли добудешь, птицу ли — почет предкам оказывай! И приговор не забывай!
— Не забуду!
— Вокруг не ходи, а пойдешь — вернись обратно, — мамаша и не думала заканчивать поучения, было видно, что она настроена надолго, — сирот да убогих не обижай, лишним поделись. На русалку не смотри, лешему поклонись…
Даже на последние слова Сухмат не стал возражать. Что поделаешь, у него своя, мужская жизнь, а у матери — свои мысли. Ей и невдомек, что этого самого лешего совсем уж обнаглевшая молодежь решила отловить!
Но если с матерью было все просто — ну, дала назиданий сыночку с полный короб, все-все объяснила, рассказала, что да как — а Сухмат ведь был сыном, как мы только что убедились, послушным да почтительным, так ни разу и не прервавшим поучений, даже когда Сухматьевна перешла к поучениям насчет заточки мечей и правки кольчужной рубахи (другой бы, может, и заявил — «Если это все тебе так уже знакомо, ты давай сама езжай, а я останусь дома!»), то с отроком получилась незадача. Он вдруг начал умолять Рахту взять его с собой в поход. Тот его, понятное дело, поставил на место. Объяснил неразумному — что и как, и чем должны заниматься взрослые, а чем — дети. Но Бронятка — чуть ли не в слезы, начал рассказывать, что боится, потому что черный волхв вдруг начал проявлять к нему интерес, смотрит как-то пристально, подозрительно. Может, догадался, что это он рассказал тогда Рахте о том, как хотели принести в требу Нойдака? А теперь, быть может, собирается отомстить! Рахта сказал, что все это глупости и прогнал мальчика.
— Интересно, а что здесь нужно было этому волхву дерьмовому? — удивленно спросил Сухмат побратима, когда мальчик уже ушел.
— Какому волхву? — удивился Рахта.
Оказалось, пока послушный сын слушал с почтением строгую мать, он одновременно и в стороны поглядывал. И там, вдалеке, за углом избушки, промелькнула рожа того самого волхва, что был на Перуновом холме.
— Но почему же ты не убил его тогда? — удивился Рахта.
Сухмат рассказал в подробностях.
— А я бы зарубил не задумываясь, — покачал головой Рахта, — меч потом и обтереть было можно, подумаешь — дерьмо… Люди хуже дерьма бывают!
— Что же все-таки ему здесь было нужно? — повторил вопрос Сухмат.
Рахта задумался на некоторое время. Потом сказал, кажется сам себе:
— Эх, зря я Броню отправил!
— А я еще здесь! — оказалось, что мальчишка, сделав круг, спрятался неподалеку.
— Ладно, давай думать, что с тобой делать! — кивнул Рахта.
— Слушай, отроче, ты ведь сирота? — спросил Сухмат.
— Да.
— И науке у ведунов учился?
— Учился, да мало…
— Есть у меня один ведун в знакомых, можно сказать, друг…
— Вот уж никогда не слышал, чтобы у тебя ведуны в друзьях числились, — удивился Рахта.
— Дружили мы в детстве, да потом стежки-дорожки наши разбежались в разные стороны. Я — в дружину, он — в ученье. Но, бывает, встречаемся, беседуем. Живет он за городом, один в избушке на опушке лесочка. И, насколько мне ведомо, ученика у него сейчас нет!
— А меня он возьмет? — спросил Бронята.
— Да, действительно, ведуны народ такой, ничего зараньше не скажешь! — отметил Рахта.
— Захочет — не захочет, то мне неведомо, — отозвался Сухмат как-то сухо, — да должок за ним один есть детский, спас я его однажды, было дело. Так что можно и припомнить, если что!
— Неволей в ученики брать — не дело, — покачал головой Рахта, — любить не будет, ничему не научит!
— А ты сразу ему скажи, что должок за ним, — вмешался в разговор Нойдак, — а потом только мальчика покажи. И отказу не будет, и обид не будет.
Сухмат как-то задумчиво взглянул на Нойдака. И кивнул. Действительно — как все просто!
* * *
— Должок, говоришь, за мной? — усмехнулся в бороду Одоленя, а именно так звали ведуна — детского приятеля Сухмата, — стало быть, чего-то особенного просишь, раз сразу о долге, а чего надо — молчишь!
— Надо бы мальчонку пристроить, — не стал боле таиться Сухмат, — сирота, был у волхвов в учении, да была история…
И Сухмат кратко изложил события последних дней, подчеркнув роль Брони в них. Одоленя слушал с интересом, а когда рассказ дошел до гарпуна Нойдака, то попросил взглянуть на древнее оружие. Разглядывая заветный гарпун, продолжал слушать Сухмата, пока тот не закончил своего повествования.
… вот так и положил чего-то черный волхв на парня свой глаз!
— А ты что про это думаешь? — неожиданно спросил ведун у Нойдака.
— Нойдак не знает, может черный колдун просто любит мальчиков? — ляпнул северянин.
— Может и любит, — кинул зло молчавший до сей поры Рахта, — только вот в каком виде — жареных али печеных?
Нойдак аж отдернулся. А Броня прямо-таки съежился, сразу же поверив Рахте на слово…
— Иди сюда, отрок, не бойся! — сказал Одоленя, взял подростка руками за плечи и внимательно вгляделся ему в глаза.
— Нет, жареный он ему не нужен, — произнес, наконец, ведун, — просто есть в мальце кое-что, есть…
— Ну, так как? — спохватился Сухмат, — Берешь парня?
— Оставляй, — кивнул Одоленя, — выучу. И насчет черного колдуна не бойся, он сюда дороги не найдет!
— А Нойдака выучишь? — вдруг спросил Нойдак.
— Тебя? А ты что, не учен?
— Нет, Нойдак учиться хочет, грамоту хочет, ведать хочет!
— Знаешь, Нойдак, — покачал головой ведун, — я взрослых не учу. Да, и боюсь, тебя учить — жизни не хватит выучить…
На прощание Броня долго жал руку Рахте и сказал много раз спасибо Сухмату. Когда троица отъехала от одинокой избушки, Рахта вздохнул как-то свободнее.
— Хоть в одном судьба поперек не стала, — сказал он.
События последних дней изменили богатыря даже внешне. Всегда румяный, розовощекий да удалой, он даже лицом теперь посерел, осунулся. Как-то сгорбилась и спина его, да и голову Рахта понурил. Видно, закончив с заботами о мальчишке, вновь вспомнил свою любовь.
* * *
— Играешь ли ты в шахматы, Ферам? — спросил князь.
Как же можно сказать «нет»? Тем более, что Ферамурз был знаком с правилами игры и даже выучил все табии.
— Играю, великий каган! — ответил Ферам.
— Что ж, испытаем, каков ты игрок! — и Владимир жестом пригласил волхва сесть за доску, на которой уже были расставлены золоченые фигуры. Обращение «великий каган» он съел, не подавившись.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42