А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Я отрицательно покачал головой.
- Автор этой рукописи не мог стать лауреатом, даже если был бы жив сейчас. Да это и не литература в точном смысле этого слова. Это дневник - личные воспоминания одного из советских руководителей высшего ранга.
Смоллет перестал жевать:
- Как его имя?
- Неважно. Узнаешь потом, через два месяца, если мы вообще договоримся.
- В последнее время столько мемуарной литературы пришло из России. Пеньковский - Светлана - Хрущев. Но не все мемуары подлинные, - сказал Смоллет.
- Об этом пусть ломают голову издатели.
- А ты читал этот дневник?
- Еще нет. Сегодня Ласло даст его мне.
- И ты провезешь его в Австрию, да? А если тебя поймают?
- Постараюсь, чтобы не поймали.
- А почему ждать два месяца?
- Чтобы не подвести людей. Например, Ласло. И других, живущих на Западе. Ты должен полностью на меня положиться и ждать моего сигнала.
- А почему ты сам не хочешь опубликовать эту историю? - спросил Смоллет.
- Потому, что я не просто курьер. Я должен буду убедить издателей, в частности, американских, в подлинности документа, а иначе никаких денег не видать. Мне нужен хороший свидетель. Ты им и будешь.
- Понимаю, - кивнул Смоллет.
Я протянул ему руку.
- Помни: если проговоришься, Фрэнк, потеряешь шикарный сюжет!
- Отстань, я все понимаю, - ухмыльнулся он. Выходя из ресторана, я увидел, что он заказал еще вина.
На следующее утро я покидал Будапешт, увозя с собой подписанные Ласло четыре страницы текста, содержащего подробный отчет о том, как был вывезен из России некий важный документ.
- Когда вы переведете с венгерского, узнаете все, что вам нужно. Здесь все правда, все до единого слова, - сказал Ласло, передавая мне эти четыре страницы.
Денег он так и не взял. Я был готов к этому и все равно испытывал смущение. Такой идеализм будто подчеркивал наше корыстолюбие. И хотя Борис говорил мне, что я мог бы вверить Ласло свою жизнь и ничего не опасаться, мне было легче иметь дело с Фрэнком Смоллетом, так явно преследующим свои личные цели и выгоды.
По прибытии в Вену я сразу же нашел Бориса. Он уплетал обед в кафе отеля «Саша». Он приветствовал меня с набитым ртом. Указал на свободный стул, торопливо дожевывая пищу.
- Ну, привез бумаги?
Я выложил конверт с текстом Ласло и тысячей долларов, которые я провез через границу, упрятав в газету «Таймс».
- Все в порядке, вот только деньги он не взял, - сказал я.
- Он очень гордый. Таких не часто встретишь. Как у него со здоровьем?
- Кажется, хорошо - если судить по количеству выпитого им спиртного. Ты читал о скандале на вечере Фланагана?
Борис нахмурился.
- Конечно. Это было во всех австрийских газетах. Ты что, с ума сошел - так выставил себя напоказ, да еще и Ласло вовлек в это дело?
- Это доказывает, что я встречался с ним в Будапеште.
- Вот именно. Боюсь, что ты перестарался. - Борис грыз ногти. - Хочешь торт, у них тут очень вкусные торты подают?
- Я бы хотел кофе. А где Татана?
- Спит. С нею все в порядке. Все в полном порядке. А нам повезло. В Монтре состоится большая книжная ярмарка в начале следующего месяца. Там соберутся все известные издатели. Меня очень заинтересовало американское издательство «Бури». Они специализируются на публицистике, и в прошлом году пара их книг стала бестселлерами.
- А кто установит контакт?
- Я. Лучше если это будет русский, а не англичанин. Больше таинственности - это американцам понравится. Я немного подгримируюсь - например, приклею бороду и возьму псевдоним.
- Думаешь, справишься? - спросил я с сомнением. Это крепкие парни. Та сумма, которую мы запросили, заставит прислать целый батальон первоклассных адвокатов, и те устроят прессинг.
- Не волнуйся, - сказал Борис, - славянский темперамент подойдет лучше, чем англосаксонский. Надо в делах с американцами быть грубоватыми и хитрыми, как Сталин с Рузвельтом. Положись на меня, я хорошо знаю американцев.
Я рассказал Борису о моих планах относительно Фрэнка Смоллета. Как только будет достигнута договоренность с издателями, те опубликуют сообщение, что у них есть дневники Л. П. Берии. И тут я сведу Татану и Смоллета. Она поведает историю о том, как была изнасилована Берией в возрасте двенадцати лет. Потом ей придется исчезнуть.
Таким образом, в качестве доказательств подлинности дневников у нас будут письменное свидетельство Ласло и публичное заявление Татаны. Ни то, ни другое не может быть окончательным доказательством, и является несостоятельным с точки зрения закона, но будет достаточным для того, чтобы убедить издателей. Теперь все зависело от способностей Бориса. Я был согласен с ним, что русскому скорее удастся уговорить издателей, чем мне.
Было обеденное время. Борис остался в кафе, а я пошел к Татане. В ее комнате царил полумрак. Татана стояла в двери в прозрачной ночной рубашке и жмурилась от света, проникающего из коридора. Увидев меня, она крепко прильнула ко мне, закрыла дверь ногой и увлекла меня в постель. - Делай со мной все, что хочешь! - сказала она. Через секунду мы лежали в тесном объятии. Сплетение рук, ног… Она то плакала, то смеялась, металась на подушке, колотила сжатыми кулаками по постели и наконец выдохнула восторженно: - Нет, лучше этого еще не было!
Такой я ее еще никогда не видел и подумал, что возможно у нее с Борисом все было не так прекрасно, как он пытался изобразить.
Рассказав ей о встрече с Ласло, я вытащил конверт с тысячей долларов, который тот отказался принять, и щедрым жестом вытряхнул перед ней банкноты на подушку. - Это маленький подарок. Я сказал это по-французски.
Она смотрела широко раскрытыми глазами на деньги:
- Ты хочешь сказать, что это все мне?
- На том условии, что ты пригласишь нас пообедать в ресторан.
Она взяла конверт.
- Ты придешь ко мне ночью, Том? Пожалуйста!
- Конечно, - ответил я, чувствуя, что понимаю ее не лучше, чем прежде.
Часть пятая
Выбирая врагов, проявляйте особую осмотрительность.
Оскар Уайльд

ЗАПИСЬ ПЯТАЯ
Барвиха, Московская область, октябрь 1952 г.
Держусь подальше от съезда, так как вижу, к чему идет дело. Политбюро распустили и учредили Президиум, в который вошли по меньшей мере человек шестнадцать, убожества и лакеи, которые смотрят Хозяину в рот и выполняют его малейшие желания. Похоже, он собирается избавиться от нас и начать все сначала - с новой партией и новыми идеями.
Но самое плохое - постоянно звучащая на съезде тема: отсутствие бдительности. Каждый выступающий кретин провозглашает с трибуны об отсутствии бдительности. Бдительность и террор. И, конечно, евреи. Евреи - везде. Это микробы общества, безродные космополиты, сионисты, саботажники, верные Израилю. И кто же позволяет этим микробам плодиться? Ну конечно же, служба безопасности! Уже поговаривают, что я не только «защитник евреев», но и сам еврей.
И еще неприятность. Этот одиозный Поскребышев вновь появился на сцене. Выступил на съезде, а Хозяин сидит в четвертом ряду и аплодирует ему вместе со всеми. Года три назад мы этого П. хорошо проучили. А теперь, возможно, сам решил пошутить со мной - заставил этого горбатого наемника высказывать сомнения уже в моей лояльности. П. сам бы до этого не дошел - уж очень труслив.
Но меня трудно победить. Старая лиса не раз пытался это сделать, особенно во время менгрельского дела. Заменил надежного Абакумова этим скользким червяком Игнатьевым. А я пока все равно жив и не бездействую.
Бдительность и террор. Пусть смакуют это на съезде. Болтуны. Уж кому эти слова знакомы не понаслышке, так это мне!
Барвиха, Московская область, октябрь 1952 г.
Из Праги плохие новости. Если бы не моя верная Нина, я бы не выдержал. Даже Р. Сланский сломался и признался в самых диких преступлениях. И это в стране, которая притязала на демократию, и где нет наших частей!
Всегда считал себя правой рукой Хозяина в таких проделках. Но об этом чешском деле ничего не знал.
Конечно, всю подготовительную работу провел этот хитрый армянин, Микоян, а выполнил Лихачев, которого я в глаза еще не видел и который, говорят, у Хозяина в кармане. Чехи, конечно, оказались не такими крепкими, как Костов или Иосиф Тито.
Похоже, Хозяин хватил через край, задумал вторую «ежовщину» - последнюю шутку не только над партией, а над самой историей. В Праге даже вынудили этого мальчишку, сына обвиненного, написать в «Руде Право» письмо, где он требует казнить отца - «моего злейшего врага». Такая грубая работа и в такой цивилизованной стране как Чехословакия! Террор это одно, а глупость другое. Похоже, в ходу второе, и мне надо быть наготове.
Занимаюсь личным составом. Рафик представил полный отчет о наших возможностях. Силы специального назначения в составе трехсот тысяч человек с опытными командирами, на которых я могу положиться, так как они знают: если сметут меня, сметут и их.
Двести пятьдесят тысяч конвойных и железнодорожных войск, более трехсот тысяч пограничных и еще тысяч двести охранников, агентов и прочих служащих МВД, семь вооруженных дивизионов в районе Москвы, два под Ленинградом и четыре на Украине.
И это против пяти миллионов сухопутных, воздушных и морских сил, преданных правительству. (Я хотел вызвать маршалов и генералов и арестовать их по прибытии, но передумал делать это, пока Сам жив).
Приказал Рафику подтянуть технику и войска поближе к Москве, прикинул возможности ухода на Запад. Поскольку пограничные войска в моем ведении, это будет несложно. Лучше всего подойдет воздушный транспорт, и я решал, какая страна окажется наиболее благоприятной: Финляндия, Западная Германия или даже Турция и Персия. Самая главная сложность - пограничные заслоны с той стороны, так как я ни за что не стану предупреждать никого заранее.
Однако, все это оставляю на крайний случай, а сейчас еще можно сражаться.
Москва, январь 1953 г.
Вчера «Правда» опубликовала список врачей, профессоров, обслуживающих кремлевскую больницу, пятеро из которых евреи. Их назвали «убийцами в белых халатах» с легкой руки Хозяина. Их обвинили в отравлении этих алкоголиков, Жданова и Щербакова, и половины Генштаба - разумеется, по приказу западных спецслужб.
Все девятеро, конечно, сознались. Все это дело провел Игнатьев с помощью Рюмина. Игнатьев, конечно, изрядно струхнул, когда Сам приказал: «Бей, бей их до тех пор, пока не признаются, а то сам останешься без головы!»
И странно, Хозяину все это сходит с рук. То, что свои молчат, это понятно, но неясно, почему на Западе принимают его вранье, эти лживые объяснения.
По утрам приносят почту, и я каждый раз изумляюсь реакции на Западе. Хуже всех французы. И не только старые партийцы, а настоящие французские интеллигенты. Жадно глотают все, что им преподносят. Что за люди! Их хлестал Гитлер, а теперь они простерлись ниц перед Хозяином!
В другое время я был бы в Кунцево и перебрасывался бы по этому поводу шуточками со Стариком. Но теперь не до того. Стоит расслабиться - и я окажусь самым злостным предателем и еще неизвестно, какие преступления Старик мне припишет!
Барвиха, январь 1953 г.
«Правда» восторгается по поводу Тимашук, которую наградили орденом Ленина. И во всех статьях чувствуется перо Самого, изрыгающего проклятия на «трижды проклятых врачей-убийц».
Но хуже всего - ежедневные призывы покончить с «мерзкими шпионами и тайными врагами», покончить с недостатком «бдительности в наших рядах». Только дурак не поймет, что все это значит!
Гонения на евреев продолжаются. Их вышвыривают из министерств, университетов, школ. Из Академии наук. Даже Георгий Максимилианович [1], любимец Хозяина, и тот забеспокоился. Он, интеллигентный человек с ясной головой, доказавший, что ему можно доверять, настойчиво рекомендует появиться в Кунцево и выпить вина с Хозяином. Георгий подозревает, что Сам скучает без доброй компании.
Но вчера я позвонил ему (хотел посоветоваться по поводу новогоднего режима в ГУЛАГе), и гаденький голос Поскребышева сообщил, что Хозяин занят - слишком занят, чтобы поговорить со своим земляком и «хранителем социалистической безопасности», как он сам меня часто называл.
Что ж, придется лежать на дне и ждать своего часа - а он непременно наступит.
Барвиха, февраль 1953 г.
Ужас и паника охватили страну.
Москва молчит, лежит вся в снегу. Куда-то исчезли министры, вход в Кремль напоминает вход в похоронное бюро. Даже старая лиса притих у себя в Кунцево, почти нигде не появляется.
Георгий, который приходит почти каждый день, вчера сказал, что я боюсь Хозяина - будто кто-то не боится!
Он сказал, что Молотов и Ворошилов почти покойники. Похоже, Хозяин уже уверен, что они агенты Запада. Дошел до того, что уверовал в свои фантазии! Самая большая страна в мире в руках дряхлого маньяка.
Я утроил охрану, отправил Нину и Сергея в Гагру, им лучше быть подальше от Москвы.
Меня вновь одолевает потливость и дрожат руки. Надо перестать пить. Неплохо бы показаться врачу, но теперь это трудно. Московские врачи не хотят нас обслуживать. Георгий рассказывал, что с трудом заставил дантиста посмотреть его дочь, которая мучилась зубной болью.
Этот дурень Деканозов пришел на днях с жалобой, что его продержали у Спасских ворот целый час. Ведь когда Сам в Кремле, этот идиот и на километр к Кремлю боится приблизиться, а тут гордость взыграла! С кем приходиться иметь дело! Слава аллаху, есть Надорайя и его преданные грузины!
Барвиха, февраль 1953 г.
Рафик доложил утром, что служащие сил специального назначения проникли в Кремль, застрелили Косныкина, оказавшего сопротивление при аресте, и арестовали его людей. Значит, Москва, за исключением Кунцево, под моим контролем. Если бы еще можно было положиться на кого-нибудь из маршалов и штабных, но у них ни памяти, ни соображения, они ослепли своей любовью к Хозяину и послушны как овцы.
Нина и Сергей в Гагре - увижу ли их когда-нибудь? Рафик старается развлечь меня как может, но все, на что он способен, - это поставлять сгорающих от нетерпения грубоватых девок из министерства. Как хочется чего-нибудь деликатного!
Мои ребята практикуются в стрельбе целыми днями - приказал держать им себя в хорошей форме. Да и сам не отстаю, попадаю в яблочко с пяти - десяти метров, хотя и дрожат руки.
Очень было бы хорошо уйти па Запад - посмотрел бы, как буржуи прореагируют на появление творца коммунистического террора! Но это небезопасно. Я не думаю, что возможно повторение дела Троцкого. Боюсь, со мной могут поступить как с Гессом. Разве есть гарантия, что они, эти мягкотелые буржуи, не засудят меня как преступника? Хотя они и восхищаются Хозяином и приписывают ему героическую победу над фашизмом, я для них всего лишь полицейский, запятнанный кровью.
Остается одно. Я уже твердо решил. Хозяин - это плод, который давно перезрел. И пора его стряхнуть с дерева.
* * *
В машине, стоявшей у тротуара, сидели трое. Водитель, молодой человек, сидел рядом с человеком постарше, у которого на коленях лежала матерчатая сумка. Оба были в кожаных перчатках. Сидящий сзади был одет в темный костюм, во рту торчал костяной мундштук с сигаретой.
Автомобиль имел поддельный нью-йоркский номер. В его панель был вмонтирован приемник, настроенный на волну местной полиции.
Была ночь, начинался дождь. Мимо проехала патрульная машина, и слышно было, как полицейские доложили дежурному свое местонахождение. Человек на заднем сиденье посмотрел на часы и скомандовал: «Пора, у вас сорок минут».
Двое, сидевшие на переднем сиденье, вышли из машины и пошли по тротуару, внимательно вглядываясь в номера домов. Молодой человек взбежал по ступенькам здания, на стене которого виднелась табличка "Издательство «Бурн», и подошел к двери темного полированного дерева. Второй - пожилой - стоял внизу, внимательно наблюдая за улицей.
Молодой человек достал из кармана плоскую коробочку с набором инструментов, напоминающих хирургические, выбрал короткую пластину с двумя крючками и вставил в замок. Через несколько секунд дверь открылась. Молодой человек проник в здание, за ним вошел пожилой, аккуратно прикрыв дверь.
Лифта не было. По лестнице они поднялись на второй этаж и остановились у двери с табличкой «Издательский отдел». Дверь оказалась незапертой. Комната была просторной, с множеством столов, на которых стояли зачехленные пишущие машинки и лежали листы бумаги. Пожилой показал на потолок, и юноша вернулся на лестницу.
Пожилой подошел к бюро с папками, оно было незаперто. Нашел ящик с буквой "Б" и начал просматривать содержимое - документы, письма, газетные вырезки, фотографии авторов. Он извлек телеграмму следующего содержания: «Выплатить триста тысяч долларов Грегори банк Фолькскантонель Цюрих Детвайлер».
Он вытащил записную книжку, аккуратно скопировал телеграмму, положил ее в ящик и закрыл бюро.
Появился юноша, сообщил: «В столах ничего нет. Сейф старый - лет сто, не меньше. Вы его откроете перочинным ножом».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17