А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

«Он красив, — подумал Филипп Матвеевич. — И это станет его бедой на всю жизнь. Лучше бы он был уродом». Коснувшись пальцами его лба, директор почувствовал холод. Мальчик что-то пробормотал, какое-то слово, не то «люблю», не то — «убью»… Директор резко повернулся и вышел из комнаты.
За столом во время завтрака царило неловкое молчание: и отец, и дочь старались не смотреть друг на друга. Карина же, наоборот, буквально жгла их обоих взглядом. Она впервые чувствовала себя какой-то лишней, словно, выполнив наконец свою главную роль, осталась не у дел. И теперь она не знала, что предпринять дальше. Владислав, допив чай, засобирался на работу.
— Позвони Клеточкину, — сказал он, будто угадав ее мысли. — Если что-то стоящее — не отказывайся. Приду вовремя.
— Я так и собиралась сделать, — ответила Карина, подставив для поцелуя щеку.
Поглядев на дочь и слабо улыбнувшись, Владислав вышел из квартиры. Карина стала убирать со стола посуду.
— Я тоже пойду, опаздываю, — сказала Галя. Она думала, что именно сейчас мать начнет читать нотации, но та лишь как-то спокойно, даже равнодушно пожала плечами. Ночь вымела из сознания все страхи и волнения. Действительно, пришла пора подумать и о себе, годы уходят, а она не обязана всю жизнь быть привязанной к мужу и дочери.
— Иди, — ответила Карина, не оборачиваясь. И добавила: — Когда вернешься, возможно, меня не будет дома. Ты знаешь, как разогреть обед.
— Конечно, — кивнула Галя, не вникая в слова матери.
Она была поглощена своими мыслями. Утром, встав с кровати и открыв окно, чтобы сделать зарядку при свежем воздухе, Галя увидела перевязанный бечевкой пакет, лежащий на подоконнике. Почему-то она сразу подумала, что это сюрприз от Геры. И некоторое время гадала, каким образом он попал сюда. Потом распутала бечевку и развернула пакет. Она ожидала обнаружить внутри коробку конфет или книгу. Но там лежала видеокассета без названия. Повертев ее в руках, Галя включила магнитофон, приглушив звук, чтобы в комнату не вошли родители. О зарядке она забыла, усевшись на краешек стула. Титров не было. Гнусавый голос за кадром произнес: «Учебное пособие для начинающих лесбиянок». Появились две-молодые красивые девушки, стали целоваться и попутно раздевать друг друга. Галя давно знала, откуда берутся дети и какие сексуальные извращения существуют, но тут она воочию видела перед собой столь откровенные сцены, что щеки ее начали густо краснеть. Минут пять, не отрываясь, она смотрела на экран телевизора, пока не опомнилась, услышав в коридоре голос отца. Поспешно вскочив, она выключила видик, вытащила кассету и, не зная, куда ее спрятать, вышвырнула в открытое окно. «Дурак! — подумала Галя со злостью. — Зачем он это сделал?» Она стояла, прижав ладони к щекам, и ей хотелось расплакаться.
А Гера, проснувшийся в квартире директора школы, и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Наверное, он злился на Галю из-за того, что она так быстро подружилась со Светой. Эти девчонки совсем чокнулись, языком мелют, что помелом. Еще там, в парке, отлучившись за мороженым, он купил в коммерческом киоске эту подпольную кассету. Раз они игнорируют его, пусть смотрят порнуху. Ну их обеих в болото!.. Осмотревшись в пустой квартире, Гера поставил на плиту чайник, а затем выложил из карманов на кухонный стол побрякушки, достал из сумочки доллары. Тщательно и не торопясь пересчитал. Сумма получалась приличная: под двенадцать штук. Да кучка колец и брошей потянула бы на столько же. А главное, они не успели заметить его лицо. Когда он вылетел со второго этажа и упал на мусорную кучу, то сразу дал деру. Несмотря на хромоту, бегал он здорово. Еще погоняться надо, чтобы поймать. Сладко потянувшись, Гера откинулся на спинку стула и зажмурил глаза. За спиной засвистел чайник, но мальчик не шелохнулся. Теперь надо куда-то спрятать все это барахло. К Мадам идти не хотелось. Нужно оборудовать новый тайник, здесь. Правда, старый пердун, Филипп Матвеевич, может ненароком загнуться, и тогда будет весьма хреново. Придется навещать его почаще. Или вообще пожить некоторое время здесь? Только бы он не приставал со своими разговорами. Нет, старик он неплохой, но кто разберет, чего ему надо. Каждый ищет свою выгоду. Или удовольствие. Или хочет поизмываться. Или просто дурака валяет. Хорошо бы на всякий случай достать пистолет. Настоящий, а не эту пукалку с газом. Стоит поговорить с Коржом или Симой. Тоже, правда, сволочи, как и все вокруг. Ладно, каждый получит то, что заслужил. А придет время, и он уедет отсюда. Навсегда. В горы. В горах жить лучше всего. На самой недоступной вершине. Где нет даже зверей и птиц. Лишь снег, снег и снег. И повсюду — пропасть. А далеко внизу лежат те, кто пытался его достать… Чайник все свистел, но Гера продолжал думать, закрыв глаза.
«Меня создал мастер Бергер, из обрусевших немцев, живший на Сухаревке, напротив будки с городовым. Его мастерская находилась тут же, в подвале двух-этажного дома, а в крошечном окне мелькали ноги прохожих. В тот день на город обрушились потоки воды. Казалось, что небо гневается за что-то на людей и землю, но в подвале было тепло и сухо. В печи жарко полыхали поленья, потрескивая вслед за покряхтывающим мастером. Его очки держались на кончике носа, грозя сорваться на дубовый стол. Сухонькие пальцы проворно двигались, успевали всюду. Чудак-человек работал быстро, как заведенный. За свою жизнь он смастерил сотни игрушек: и простых, деревянных; и металлических, со сложным механизмом. Но такой, как я, у него еще не было. С гордостью сообщу вам: это стало его вершиной, лебединой песней. Он делал меня по наитию, вдохновенно, забывая про сон и еду, гоня прочь близких и не подпуская к себе даже любимую собаку, которая тоскливо выла под дверью. Особенно неприятное впечатление производил этот вой по ночам, когда в подвале плясали тени, а за спиной мастера, казалось, скалятся чьи-то наглые и гнусные рожи.
Бергер был сумасшедшим, это понятно. Стоило только взглянуть в его плавающие, словно туман, глаза. Но сумасшедшим гениальным, не от мира сего. Он служил хозяину другого мира. Тот-то и помогал ему в его работе. Механик-самоучка не изготовлял куклы на заказ или для продажи, и ни на одной из них не ставил Свое клеймо, хотя бы начальные буквы имени и фамилии. Просто вырезал или гравировал где-нибудь в неприметном месте малюсенькое око — со зрачком-точкой и ресничками. Будто оставлял о себе память. „Третий глаз“ и был фирменным знаком мастера Бергера. Куклы и игрушки живут дольше своих хозяев. А сумасшедший хотел наблюдать за миром после своей смерти. Через это око.
У него вообще была масса причуд. Ходил в рваной одежде, хотя в шкафу висел хороший сюртук; ел что попало и курил скверный табак, но не отказывал себе, в удовольствии выпить хорошего шнапса и пива; жену поколачивал, а четырех дочек иначе как уродинами не называл; спал в сутки по три-четыре часа, не более, и весьма изысканно играл на лютне. Даже заслушаешься. Зачем-то и мне присобачил этот музыкальный инструмент. Ни слава, ни деньги его не занимали. Надоевшие куклы Бергер дарил своим знакомым, которых, впрочем, было не так уж и много. А под старость и вовсе осталось с гулькин нос.
Когда-то он работал управляющим на пивоваренном заводе — отсюда и сбережения. Но настоящая страсть у него была одна — игрушки. Каждой он давал имя, а уж относился лучше, чем к родным детям. Потому и не торопился расставаться. Меня он назвал Куртом. Он все, время что-то бормотал под нос, бубнил, разговаривал сам с собой, обращаясь то ко мне, то к другим игрушкам. Наверное, считал нас безмолвными слушателями. Живыми, а не мертвыми. Забавный старик, смышленый и хитрый. Безумцы очень умны и подозрительны: они видят дальше и глубже других.
Бергер мастерил не только меня, но и мою точную копию — две куклы одновременно. Поскольку, пожалуй, впервые работал на заказ, а за Германом — так звали ту, вторую, — вскоре должен был явиться новый хозяин. Меня же он оставлял себе. Влюбился, старый дурак, что ли? Вообще-то это понятно. Не так уж я плох собой. Умею извлекать музыку из струн лютни и натягивать тетиву лука. Моя ядовитая змея всегда рядом со мной, а отрубленная голова учителя и творца — под ногами. Мне не страшен холод и зной, хотя я наг; смех и плач не могут повлиять на тонкий механизм. Я — само совершенство, созданное не Природой и Духом, а Бергером.
Мне было не жаль его, когда он умер, расставшись с Германом. Он не должен был так переживать, ведь у него оставался еще я, Курт. Сам виноват, несчастный старик: плоды созрели, их надо съесть. Таков закон жизни и смерти. Потом… Потом было разное, много всего. Я сменил всяких хозяев, но все они были мне слугами. Путешествовал по миру. Слышал и видел достаточно. Куда исчез брат? Не знаю. У Германа — иной путь, чем у меня. Но оба мы живем и вращаемся среди людей. А люди — живут в нас».
— Ну, просмотрела сценарий? — спросил Клеточкин, возвратившись в съемочный павильон и подсаживаясь на скамейку к Карине. В руках он держал бутерброды с ветчиной и пару бутылок пива. На столике горела желтая лампа, а все софиты вокруг были потушены. За расходом электроэнергии, особенно в обеденный перерыв, следили строго. Киностудия «Лотос» существовала всего два года, но уже стояла на грани банкротства. За все это время не было выпущено ни одного хорошего фильма. Картина Клеточкина для совета директоров оставалась последней надеждой. В нее были вложены все средства.
— На, ешь! — грубовато сказал режиссер, кладя бутерброды прямо на сценарий. — Что скажешь?
— Я прочитала только несколько страниц, — ответила Карина. Она уже стала отвыкать от особой, киношной атмосферы, от рваного и беспорядочного ритма актерской жизни, когда все делается наспех, легко, через смех и слезы, в густом гриме и с фальшивым голосом, под слепящим светом и готовыми обрушиться тебе на голову декорациями.
— Этого вполне достаточно. Хотя, матушка, должен тебе заметить, ты разучилась читать быстро, — хмуро заметил Клеточкин. — А схватываешь на лету по-прежнему, или в твою прелестную головку придется вбивать молотком?
— Коля, скажи честно: ты делаешь римейк своего старого фильма про кукол? Или готовишь новую версию «Буратино»?
— Ни то, ни другое. Впрочем, какая-то ностальгия по той картине у меня осталась… Но тут совершенно иное. Идею ты все равно не поймешь, поскольку женщина. У вас мозги набекрень. Но актриса ты хорошая, я знаю. И мне нужна не только ты, но и твой муж. Как специалист по куклам и консультант. Вы еще не развелись?
— С утра — нет. Но не знаю, что будет вечером.
— Ладно, не важно. Сценарий возьмешь с собой, почитаешь на ночь. Написал его один молодой парень, очень талантливый, хотя и полный идиот. Я только кое-что подправил. История необычная, загадочная, не для болвана-зрителя. Чувствую, что с этой картиной мы окончательно прогорим, скажу тебе по секрету. Тс-с! Об этом никому ни слова, пусть все думают, что мы прем на «Оскара». А вдруг?
— Ты бы не стал снимать фильм, если бы не надеялся на грандиозный успех. Уж я-то тебя знаю, — усмехнулась Карина. Достав платочек, она приложила его ко лбу режиссера. Клеточкин был тучен и лыс, несмотря на свои тридцать восемь лет, а в павильоне стояла нестерпимая жара. Пот струился по лицу режиссера, он тяжело дышал.
— Спасибо. Тогда молчи. И слушай. И пей пиво, пока оно не превратилось в мочу. Деньги на картину уже отпущены. Продюсер — зверь, стережет каждую копейку. Времени мало, снимать будем быстро. В условиях, приближенных к боевым. В основном здесь, в павильоне. В Швейцарские Альпы нас никто не пустит. В общем, пан или пропал. Актеры подобраны, ты их знаешь. Оператор старый, Юра Любомудров. Что еще? Золотых гор не обещаю, но заплатят нормально и вовремя. Не как бюджетникам. С пикетом на улицу не выйдешь, гарантирую.
— Какую роль ты мне предлагаешь?
— Об этом догадаешься сама, когда прочитаешь сценарий. Ты почему пиво не пьешь?
— Разучилась.
— Надо же! — Клеточкин всплеснул руками. — Ладно. И приводи ко мне завтра же своего мужа. Нам есть о чем с ним потолковать.
— Вряд ли он согласится. Влад тебя недолюбливает.
— Мы с ним не голубые, чтобы любить друг друга. А на съемках «Игры в кукол» понимали с полуслова — и я его, и он меня.
— Тогда было другое время. Сколько воды утекло! Скажи, а этот Бергер, он действительно существовал?
— Почему ты спрашиваешь? Какая разница! Если и жил, то твой кукольник должен наверняка о нем знать.
Режиссер, допивая пиво, взглянул на часы. Он был в потертой кожаной куртке, джинсах и кепочке-бейсболке. Но весь вид какой-то неухоженный, запущенный, словно он непрерывно переезжал с места на место. Карина понимала, что пора уходить, да и тревога за Галю подгоняла ее, но хотелось еще очень о многом расспросить своего старого приятеля.
— Как ты живешь? — неуверенно произнесла она, уже понимая, что задала вопрос впустую. — Женат?
— В пятый или шестой раз, — отмахнулся Клеточкин. — Не считал. Актриса. Елкина, ты ее знаешь.
— Такая лупоглазая?.. Ой! — Карина смутилась.
— Не всматривался. Короче, жду тебя завтра к двенадцати часам.
Клеточкин встал, потянулся к ней, чтобы поцеловать на прощанье, но толстый живот помешал ему. Они рассмеялись.
— Коля, занимайся по утрам гимнастикой, — посоветовала Карина. — Иначе будешь менять жен до конца жизни.
— А мне это нравится, — отозвался он, запыхтев, словно оскорбленный еж. Ведь ты же за меня не пошла, когда я предлагал? А я говорил серьезно.
8
В мастерской что-то изменилось. Владислав почувствовал это сразу, как только открыл дверь. Окинув взглядом просторное помещение, стеллажи с куклами, зашторенные окна, он некоторое время постоял в нерешительности, прислушиваясь к непонятному монотонному звуку, похожему на слабое попискивание. Сняв плащ, кукольник огляделся более внимательно. На полу валялось несколько игрушек, упавших с полок. «Что за странное землетрясение?» — подумал Владислав, водворяя кукол на место. У плюшевого тигра оказался почти оторван хвост. Клоун-марионетка потерял один глаз-бусинку. Несладко пришлось красавице Барби, которой неизвестный злодей расцарапал все лицо.
— Теперь тебе придется делать косметическую операцию, — пробормотал с нескрываемой досадой Владислав. — Кто ж тебя такую возьмет замуж?
Наконец он постиг и природу непонятных звуков: просто-напросто телефонная трубка лежала поперек аппарата. Он не мог оставить ее в таком положении, уходя вчера вечером из мастерской. Драгуров зябко поежился. Ему показалось, что он в помещении не один, кто-то наблюдает за ним. Подойдя к столу, он заметил, что и металлический мальчик лежит как-то не так. На спине, с поднятыми вверх руками, хотя Владислав был уверен, что оставил его в вертикальном положений. А одна тонкая струна в лютне порвана. Лопнула сама, от напряжения, когда он укреплял разболтанный гриф? Теперь придется подыскивать подходящий стальной проводок. Если бы Владислав верил в чудеса, он непременно подумал бы, что ночью здесь состоялся необычный кукольный праздник, в конце которого игрушки переругались и подрались. Но настоящая причина выяснилась очень скоро, едва он нагнулся под стол и увидел спящего возле тумбы трехцветного толстопузого котенка. Драгуров вытащил его за шкирку.
— Ну, разбойник, признавайся, как ты сюда попал?
Котенок смотрел на него немигающим взглядом и даже не пытался мяукать. Очевидно, он пролез в форточку, которая на ночь оставалась открытой. Или кто-то забросил его сюда, надеясь таким образом избавиться от надоевшей живой «игрушки».
— Что же с тобой делать? Ладно, поживи пока тут, — произнес Владислав.
Сходив в магазин на углу улицы, он купил пакет молока, колбасу, какие-то кошачьи консервы и угостил своего нового постояльца. А затем принялся за работу. Теперь он занимался только металлическим мальчиком с лютней и луком, отложив все остальные заказы в сторону.
Еще вчера его внимание привлек непонятный знак на спине мальчика, между лопатками. Крошечное око.
Какой-то символ? Или это своеобразное клеймо изготовившего игрушку мастера? Но кто этот загадочный мастер? Надо покопаться в книгах, может, удастся наткнуться на его следы… Старик говорил, что вывез куклу из Маньчжурии, но сделана она в России. У доморощенного умельца должны быть и другие игрушки. Не поговорить ли со своим старым учителем, если он, конечно, еще жив? Вспомнив об Александре Юрьевиче Белостокове, обучавшем его этому ремеслу, Драгу-ров почувствовал угрызения совести. Вот уже несколько лет он ему не звонил и не навещал. Скверно. Белостоков был для него не только учителем, но и старшим другом, в какой-то мере заменившим отца. Так всегда и случается: птенцы вырастают и забывают о своих родителях. Но дети — те же игрушки для взрослых, редкая из них остается несломанной…
Драгуров думал об учителе, продолжая собирать тонкий механизм металлического мальчика.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35