А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



Такаси Мацуока
Стрелы на ветру
Посвящается Харуко, Вэйксин и Дженне.
Их мужество, мудрость и милосердие всегда были моей путеводной звездой



ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Гэндзи – князь Акаоки; глава клана Окумити.
Стеру – дядя князя Гэндзи.
Кудо – начальник безопасности при князе Гэндзи.
Сэйки – управляющий двора князя Гэндзи.
Хидё, Симода, Таро – самураи клана Окумити.
Хэйко – гейша, возлюбленная Гэндзи.
Ханако – служанка в клане Окумити.
Князь Киёри – покойный дедушка Гэндзи.
Сохаку – настоятель монастыря Мусиндо (он же – командующий кавалерией клана Окумити).
Дзимбо – дзэнский монах (бывший христианский миссионер).
Цефания Кромвель, Эмилия Гибсон, Мэтью Старк – христианские миссионеры.
Каваками – глава тайной полиции сёгуна.
Мукаи – помощник Каваками.
Часть I
НОВЫЙ ГОД
(1 января 1861 года)


Глава 1
«ВИФЛЕЕМСКАЯ ЗВЕЗДА»
Переправляясь через незнакомую реку вдали от своих владений, наблюдай за поверхностью потока, взгляни, прозрачна ли вода. Обрати внимание на поведение лошадей. Остерегайся многочисленной засады.
На знакомом броде неподалеку от дома внимательно всмотрись в тени на противоположном берегу и проследи за колыханием высокой травы. Прислушайся к дыханию своих спутников. Остерегайся убийцы-одиночки.
Судзумэ-нокумо (1491)
Хэйко притворялась спящей. Дыхание ее было глубоким и медленным, тело – расслабленным. Губы сомкнуты, но выглядят так, словно готовы вот-вот приоткрыться; веки неподвижны, а взгляд устремлен вглубь. Хэйко скорее ощутила, чем почувствовала, что лежащий рядом с нею мужчина проснулся.
Он повернулся, чтобы взглянуть на нее. Хэйко представила себе картину, которая должна предстать его глазам.
Ее волосы – непроглядная тьма беззвездной ночи, разметавшаяся по голубой шелковой простыне.
Ее лицо – белое, словно весенний снег, сияющее отблеском похищенного лунного света.
Ее тело – притягательные изгибы под шелковым покрывалом, украшенным прекрасной вышивкой: на золотом фоне пляшут два белых журавля с темно-красными горлышками, схватившиеся в пылу любовного безумия.
В беззвездной ночи Хэйко не сомневалась. Ее волосы – темные, блестящие, длинные – всегда были одним из главных ее достоинств.
Вот сравнение с весенним снегом немного хромало, даже если списать его на поэтическое преувеличение. Раннее детство Хэйко прошло в рыбацкой деревушке в провинции Тоса. И хоть с тех пор минуло немало лет, след тех счастливых часов, проведенных на солнце, так и не изгладился до конца. На щеках у нее даже проглядывали веснушки. А весенний снег веснушчатым не бывает. Однако же лунное сияние прятало их. По крайней мере, так он утверждал. А кто она такая, чтобы спорить с ним?
Хэйко надеялась, что господин смотрит на нее. Она умела спать красиво, даже когда спала на самом деле. Когда же она притворялась, как вот сейчас, это обычно производило на мужчин сокрушительное впечатление. Интересно, что он станет делать? Осторожно откинет покрывало, чтобы полюбоваться ее наготой? Или улыбнется, прижмется к ней и разбудит ее нежными ласками? Или, с обычным своим терпением, дождется, пока ее ресницы не затрепещут под его взглядом?
У Хэйко было много мужчин, но никогда прежде ей и в голову не приходило строить подобные догадки. Однако этот мужчина не похож на остальных. И с ним Хэйко частенько погружалась в подобные размышления. Почему? Потому ли, что он и вправду был неповторим? Или потому, что она потеряла из-за него голову, как последняя дура?
Гэндзи обманул все ее ожидания. Он просто встал и приблизился к окну, выходящему на залив Эдо. Он стоял нагим на рассветном холоде и внимательно наблюдал за чем-то, привлекшим его внимание. Время от времени он вздрагивал, но даже не подумал одеться. Хэйко знала, что в юности он прошел суровое обучение у монахов секты тэндаи на горе Хиэй. Поговаривали, будто эти монахи-аскеты умеют по собственному желанию управлять температурой своего тела и способны часами напролет стоять под ледяным водопадом. Гэндзи гордился тем, что они были его наставниками. Хэйко вздохнула и пошевелилась, сделав вид, будто повернулась во сне, и тем самым заглушила едва не вырвавшийся у нее смешок. Очевидно, Гэндзи не настолько хорошо усвоил науку тэндаи, как ему хотелось бы.
Но Гэндзи не обратил ни малейшего внимания на вздох Хэйко. Даже не взглянув в сторону девушки, он подхватил старинную португальскую подзорную трубу, настроил и снова уставился на залив. Хэйко охватило разочарование. Она-то надеялась… На что? Всякая надежда, малая или большая, – лишь потворство своим желаниям, и не более того.
Хэйко представила себе Гэндзи, стоящего у окна. Она не позволила себе еще раз взглянуть на князя. Если она забудет об осторожности, Гэндзи непременно почувствует ее взгляд. А может, уже почувствовал. Возможно, именно поэтому он и не обращает на нее внимания. Он ее дразнит. А может, и нет. Хэйко вздохнула. Разве с ним скажешь наверняка? Но на всякий случай девушка предпочла нарисовать его мысленный образ, не открывая глаз.
Гэндзи чересчур красив для мужчины. Из-за этой красоты и не по-самурайски небрежных манер он выглядел Легкомысленным и хрупким – почти женственным. Но внешность была обманчива. Когда Гэндзи раздевался, красивые гладкие мышцы недвусмысленно свидетельствовали о том, что он и вправду получил серьезную воинскую подготовку. Воинское искусство ближе всего к энергии любви. Воспоминания согрели Хэйко, и она вздохнула, на этот раз невольно. Притворяться спящей и дальше было бессмысленно. Хэйко открыла глаза. Она наконец устремила взор на Гэндзи; картина, представшая ей, полностью соответствовала той, которую она нарисовала в уме. Что бы Гэндзи ни углядел за окном, это зрелище полностью завладело его вниманием.
Через некоторое время Хэйко произнесла сонным голосом:
– Господин мой, вы дрожите.
Гэндзи не соизволил оторвать взгляд от залива, но улыбнулся и ответил:
– Гнусная ложь. Я не чувствую холода.
Хэйко выскользнула из-под одеяла и надела на себя нижнее кимоно Гэндзи. Она поплотнее запахнула полы, чтоб лучше согреть одеяние теплом своего тела, а сама тем временем опустилась на колени и небрежно перевязала волосы шелковой лентой. Сатико, ее служанке, потребуется несколько часов, чтобы вновь уложить ее волосы в изысканную прическу. А пока что сойдет и так. Поднявшись, Хэйко мелкими шажками приблизилась к Гэндзи, но в нескольких шагах от него остановилась, распростерлась ниц и застыла. Гэндзи ничем не дал понять, что заметил ее, да Хэйко и не ждала от него никакого знака. Выждав несколько секунд, она встала, сняла нижнее кимоно, впитавшее ее запах, и набросила ему на плечи.
Гэндзи заворчал и натянул одежду.
– Взгляни-ка!
Хэйко взяла протянутую ей подзорную трубу. Вчера вечером в заливе стояли на якоре шесть кораблей. Военные корабли из России, Англии и Америки. Теперь к ним добавился седьмой – трехмачтовая шхуна. Новое судно было куда меньше военных; у него не было гребных колес и высоких черных дымовых труб. Ни орудийных портов, ни пушек на палубе. Но какой бы маленькой ни казалась эта шхуна рядом с боевыми кораблями, она все-таки вдвое превосходила размерами любое японское судно. Интересно, откуда она приплыла? С запада, из какого-нибудь китайского порта? С юга, из Индии? С востока, из Америки?
– Когда мы ложились в постель, торгового корабля не было, – сказала Хэйко.
– Он только что бросил якорь.
– Это тот самый, которого вы ждете?
– Возможно.
Хэйко с поклоном вернула подзорную трубу Гэндзи. Князь не сказал ей, какого именно корабля он ждет, а Хэйко, конечно же, не стала его расспрашивать. По всей вероятности, Гэндзи и сам не знал ответа на этот вопрос. Должно быть, он ожидал исполнения пророчества, а пророчества всегда расплывчаты. Погрузившись в размышления, Хэйко вновь взглянула на корабли в заливе.
– А почему чужеземцы так шумели сегодня ночью?
– Они праздновали Новый год.
– Но ведь Новый год только через три недели!
– Наш – да. Первое новолуние после зимнего солнцестояния, в пятнадцатый год правления императора Комэй. А их Новый год – сегодня. Первое января тысяча восемьсот шестьдесят первого года, – произнес Гэндзи по-английски, потом вновь перешел на японский: – Для них время течет быстрее, чем для нас. Потому-то они нас и обогнали. Вот они и празднуют сегодня Новый год, до которого нам еще три недели. – Он взглянул на гейшу и улыбнулся. – Ты пристыдила меня, Хэйко. Разве тебе не холодно?
– Я – всего лишь женщина, мой господин. Там, где у вас мышцы, у меня жир. Потому я замерзаю гораздо медленнее.
На самом деле Хэйко потребовалась вся ее выдержка. Согреть кимоно и подать мужчине – это скромно, но привлекательно. А если она задрожит, то слишком сильно подчеркнет свой поступок, и это убьет все очарование.
Гэндзи вновь перевел взгляд на корабли.
– Паровые машины несут их и в бурю, и в штиль. Пушки способны чинить разрушения за множество миль. Огнестрельное оружие – у каждого солдата. Три сотни лет мы сами себя дурачили культом меча, а они тем временем трудились над конкретными вещами. Даже их языки, и те более конкретны, ибо так они мыслят. А мы – сама неопределенность. Мы слишком полагаемся на недосказанность и намеки.
– А так ли важна определенность? – спросила Хэйко.
– На войне – да, а война близится.
– Это пророчество?
– Нет, всего лишь здравый смысл. Куда бы ни приходили чужеземцы, они повсюду старались захватить все, что только можно. Жизни. Сокровища. Территорию. В трех четвертях мира они отняли лучшие земли у законных правителей тех мест. Они грабят, убивают, обращают людей в рабов.
– Совсем не то, что наши князья! – заметила Хэйко. Гэндзи от души расхохотался.
– И это наш долг – позаботиться о том, чтобы никто не смел грабить, убивать и порабощать японцев, – никто, кроме нас самих. Иначе какие же мы князья?
Хэйко поклонилась:
– Но мне ничего не грозит, пока я нахожусь под столь высоким покровительством! Дозволено ли мне будет приготовить господину воду для омовения?
– Да, приготовь.
– По нашему счету, у нас сейчас час дракона. А у них? Гэндзи взглянул на стоящие на столе швейцарские часы и произнес по-английски:
– Восемь минут четвертого.
– Когда моему господину угодно будет принять ванну: в восемь минут четвертого или в час дракона?
Гэндзи вновь рассмеялся – весело и непринужденно, как умел смеяться лишь он один, – и поклонился Хэйко. Шутка гейши пришлась ему по вкусу. Многочисленные недоброжелатели поговаривали, что князь чересчур часто смеется. А это, с их точки зрения, свидетельствовало о вопиюще несерьезном отношении к жизни – и это в нынешние опасные времена! Возможно, они правы. Этого Хэйко не знала. Зато точно знала, что ей очень нравится, как смеется князь.
Хэйко поклонилась в ответ, отступила на три шага и повернулась, чтобы уйти. Она по-прежнему оставалась нагой, но движения ее были изящны, словно она в полном церемониальном облачении шествовала по дворцу сёгуна. Хэйко чувствовала, что Гэндзи смотрит на нее.
– Хэйко! – окликнул ее князь. – Подожди минутку!
Хэйко улыбнулась. Он игнорировал ее, пока мог. Но теперь он двинулся к ней.
* * *
Преподобный Цефания Кромвель, смиренный служитель Света Истинного слова пророков Господа нашего Иисуса Христа, смотрел на Эдо, этот город, напоминающий муравейник, это прибежище язычников, рассадник греха. Его прислали сюда, дабы принести слово Божье невежественным японцам. Истинное слово, пока несчастных язычников не совратили вконец паписты, или приверженцы епископальной церкви – те же паписты, прикидывающиеся невинными овечками, или кальвинисты с лютеранами, алчные торгаши, прикрывающиеся именем Бога. Проклятые еретики вытеснили Истинное слово из Китая. И преподобный Кромвель исполнен решимости не допустить, чтоб они восторжествовали в Японии. Грядет Армагеддон, и самураи могут оказаться в нем значительным подспорьем, если откроют свое сердце истинному Богу и превратятся в Христовых воинов. Рожденные для войны, не ведающие страха смерти, они могли бы стать идеальными мучениками. Но все это – в будущем, если, конечно, этому вообще суждено сбыться. А настоящее не слишком обнадеживало. Пока что Япония – адов край шлюх, содомитов и убийц. Но Истинное слово с ним, и он победит! Воля Господня свершится!
– Доброе утро, Цефания.
При звуке этого голоса весь гнев, владевший преподобным, мгновенно испарился, и Цефания почувствовал, как его разум и чресла охватывает нестерпимый жар, ставший в последнее время столь привычным. Нет-нет, он не поддастся бесовскому наваждению!
– Доброе утро, Эмилия, – отозвался преподобный и повернулся, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным.
Эмилия Гибсон, верная овечка из числа его паствы, его ученица, его невеста. Цефания старался изгнать из своего разума мысли о юном теле, скрытом одеждой, о высокой груди, о влекущих изгибах бедер, о длинных, изящно очерченных ногах, о лодыжках, выглядывающих иногда из-под края юбки… Он старался не рисовать в своем воображении того, чего еще не видел наяву. Старался не представлять себе обнаженную грудь девушки, ее полноту и округлость, форму и цвет сосков. Ее живот, влекущий обещанием плодовитости, готовый принять в себя его обильное семя. Ее детородный холмик, столь священный в заповедях Господа нашего, столь оскверненный лукавым. О это искушение, этот обман, ненасытная жажда плоти, это всепожирающее пламя безумия, толкающее к удовлетворению похоти! «Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном».
Лишь после того, как до него вновь донесся голос девушки, Цефания понял, что произнес последние слова вслух.
– Аминь, – отозвалась Эмилия.
Преподобный Кромвель почувствовал, что мир стремительно удаляется от него, а вместе с ним – милость и спасение, заповеданное Иисусом Христом, единородным Сыном Господним. Нет, он должен отринуть все мысли о грешной плоти! Цефания вновь перевел взгляд на Эдо.
– Вот великий вызов, стоящий перед нами. Грехи духа и тела – во множестве великом. Неверующие – в неисчислимом количестве.
Эмилия мечтательно улыбнулась:
– Я уверена, что ты справишься с этим деянием, Цефания. Ты – воистину человек Божий.
Преподобного Кромвеля ожег стыд. Что бы подумало это невинное, доверчивое дитя, если б узнало, какая нечестивая страсть терзает его в ее присутствии?
– Помолимся же за этих язычников, – сказал Цефания и преклонил колени.
Эмилия послушно опустилась на палубу рядом с ним. Слишком близко к нему. Цефания ощутил тепло ее тела и, как ни старался гнать от себя все мирское, невольно вдыхал запах здорового девичьего тела.
– «Князья его посреди него – рыкающие львы, – произнес преподобный Кромвель, – судьи его – вечерние волки, не оставляющие до утра ни одной кости. Пророки его – люди легкомысленные, вероломные; священники его оскверняют святыню, попирают закон. Господь праведен посреди него, не делает неправды, каждое утро являет суд Свой неизменно; но беззаконник не знает стыда».
Знакомый ритм Истинного слова вернул ему уверенность. Постепенно голос Цефании делался все сильнее и глубже, пока ему не начало казаться, что сейчас голосом его вещает сам Господь.
– «Итак ждите Меня, говорит Господь, до того дня, когда Я восстану для опустошения, ибо Мною определено собрать народы, созвать царства, чтоб излить на них негодование Мое, всю ярость гнева Моего; ибо огнем ревности моей пожрана будет вся земля». – Он остановился на миг, чтобы набрать воздуху в грудь, и воскликнул: – Аминь!
– Аминь, – отозвалась Эмилия.
Голос ее был нежен, словно колыбельная.
* * *
В высокой башне замка Эдо, обращенной к морю, на хитроумной французской треноге, способной поддерживать самую точную настройку, был установлен голландский телескоп, не уступающий размером главному орудию английского военного корабля. Этот телескоп был преподнесен голландским правительством в дар первому сёгуну из рода Токугава, Иэясу. Треногу же подарил одиннадцатому сёгуну этой династии, Иэнари, Наполеон Бонапарт – по случаю своего восшествия на трон Франции. Его так называемая империя просуществовала каких-нибудь десять лет.
Час дракона сменился часом змеи, а Каваками Эйти все смотрел и смотрел в огромный телескоп. Прибор сей был устремлен не в космос, а на княжеские дворцы, расположенные менее чем в миле от замка, в районе Цукидзи. Но размышлял Каваками совсем не о том. Вспомнив историю телескопа, он подумал, что нынешний сёгун, Иэмоти, похоже, будет последним Токугава, удостоенным такой высокой чести. Но кто придет ему на смену? Вот в чем вопрос. Как глава тайной полиции сёгуна, Каваками обязан защищать существующий порядок вещей. Как верный подданный императора, ныне лишенного реальной власти, но наделенного незыблемым благоволением богов, Каваками обязан защищать интересы нации.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50