А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– А недалеко были прибрежные скалы.
– Прибрежные скалы… – повторила Кэтлин.
– Да… Прибрежные скалы, откуда он упал, потому что ты его слишком любила, – прогремел Антуан.
Ему хотелось встать и прокричать все, что ему пришло внезапно на ум. Но он и так уже говорил слишком громко и на них уже смотрели люди. Тогда он сжал зубы, и в его приглушенных словах послышалась еще более отчетливая интонация жестокости и отчаяния.
– Так ты все-таки расскажи, девочка моя, расскажи. Нельзя же носить это в своей крови до скончания света. Ты что, страдала из-за него, раз пошла на такое? Или чересчур любила его?
Официантка подала кофе.
Антуан замолчал, и это его вынужденное молчание только подстегнуло его ярость. Он наклонился к Кэтлин так близко, что она почувствовала колебание воздуха вокруг его высохших губ.
– Ну что, молчишь, да? – снова начал Антуан. – Конечно, это намного легче. Людей так легко обмануть… Но только не меня, нет! Уж я-то знаю, как нужно любить, чтобы стать убийцей. Да и к тому же что я, это все пустяки… Я же зверь! У меня вес еще тот. И у меня была привычка. Я был обучен убивать. Но ты… ты! Как же ты его любила, а?
С определенного момента Кэтлин перестала понимать, что говорит Антуан. Она его даже не слышала. Она ничего не чувствовала и не могла сосредоточиться.
Ее волновала только одна проблема: куда положить розы, которые загромождали ей колени.
Наконец ей удалось понять, что она может положить их на стол.
И тогда она пошла прямо, не оглядываясь, на лестницу, пошла слишком прямо.
Внизу она не заметила инспектора Льюиса. А между тем он даже и не попытался спрятаться. Он поприветствовал ее и несколько раз улыбнулся.
Роскошные витрины, банки, обменные пункты и офисы судовых компаний – все помещалось на своего рода шахматной доске, составленной из узких улиц, которые пересекались под прямым углом между Торговой площадью и площадью Росио.
Грузопассажирская Карибская компания прицепилась к этому кварталу как бы обманом. Из всех ее окон только одно, да и то угловое, выходило на этот квартал. Если уже быть во всем точным, она располагалась в ветхом облезлом доме розового цвета уже не на ровной земле, а на склоне одного из северных холмов, где население было довольно бедным.
Помещение, видимо, состояло из нескольких комнат, но открыта была только одна, угловая.
Пыльная, жаркая и влажная, не получавшая никогда притока воздуха, пахнувшая плесенью и маслом, оклеенная уже давно выцветшими обоями, на которых висели какие-то обрывки рекламных плакатов, связанных с судоходством, она содержала позади стойки из трухлявого дерева и ржавого окошка все службы компании. Мужчина с тяжелым взглядом и желчным цветом лица с седыми волосами и иссиня-черной, блестящей щетиной на щеках один обеспечивал всю работу компании: как директор и как секретарь, как кассир и курьер одновременно.
Звали его Порфириу Рохас, и раньше он плавал на судах дальнего плавания. По его словам, ему запретили плавать из-за болезни сердца. Но в сомнительных портовых кабачках, которые он любил посещать, поговаривали о других причинах.
После ухода Кэтлин Антуан еще долго сидел в ресторане, а когда, наконец, вышел из него, то испытал потребность увидеть во что бы то ни стало именно этого человека.
Антуан нашел Рохаса в глубине одной почти пустой таверны, в одной рубашке, без пиджака, играющего с хозяином в карты.
– Тонио, мой дорогой Тонио! – воскликнул Порфириу Рохас с искренним удовольствием.
Люди его темперамента всегда любили Антуана, потому что он казался им живущим где-то на обочине общества, как и они сами, но только он казался им более надежным.
– Что Тонио, пришел сыграть с нами партию? – продолжал Рохас, не вынимая изо рта длинную гаванскую сигару, которую он осторожно держал в равновесии между двумя золотыми зубами.
– Я пришел узнать: как обстоят дела с этим твоим паршивым пароходом? – спросил Антуан.
Рохас с криком «козырь» открыл свою карту и забрал взятку.
И только после этого сказал Антуану:
– Три дня назад вышел из Гуайры.
– А потом? – спросил Антуан.
– Козырь… – сказал Рохас. – Дальше? Откуда я могу знать! На моем трансатлантическом пароходе радиопередатчика нет. Новости получаем из портов.
Антуан выругался.
– А ты что, спешишь? – спросил Рохас.
– Осточертела мне эта страна, – сказал Антуан.
Порфириу Рохас вынул изо рта сигару и посмотрел на Антуана, как-то по особенному прищурив свои толстые веки.
– Нет, не спешу, – сказал Антуан, – просто мне надоело.
Порфириу Рохас засунул обратно свою сигару между золотыми зубами.
– А мне каково… – вздохнул он. – Козырь…
Хозяин проиграл. Он угостил всех присутствующих. Антуан тоже всех угостил. Потом он проводил Порфириу Рохаса до другой таверны. А потом еще до одной.
Он выпил больше, чем когда-либо прежде, и, устав сопротивляться алкоголю, лег спать на плохом матрасе, расположенном тут же, на полу, в своем новом костюме.
Утром Антуан прошел с Порфириу до его бюро.
Порфириу пролистал свою почту, состоявшую в основном из проспектов.
– О пароходе ничего нет? – спросил Антуан.
– Ничего, – ответил Рохас.
Антуан подошел к окну, посмотрел на часть городского ландшафта, простиравшуюся перед ним. Весь этот город был теперь ему заказан. Каждый изгиб улицы напоминал ему об этой женщине, такой красивой, такой хрупкой и такой нежной, и о том, что она до такой степени любила другого мужчину, что нашла в этой любви достаточно силы и жестокости, чтобы убить.
– Думаю, я еще немного задержусь у тебя, – сказал Антуан.
Кабинет Порфириу был единственным местом, которое он мог теперь переносить, а Порфириу – единственным человеком, на которого он мог смотреть. Они принадлежали путешествию.
– Будь, как у себя дома… В одиннадцать часов обычно приносят абсент, – сказал Порфириу.
Они вместе пошли обедать в ресторан, вместе вернулись в бюро Карибского пароходного общества. И ночь их прошла так же, как и предыдущая.
Если они о чем-то разговаривали, то только о кораблях.
Антуан работал на пароходах помощником кочегара, кочегаром, юнгой. Порфириу часто плавал в португальские колонии в Африке и до Макао в Китайском море, причем на самых необычных пароходах.
Так прошло несколько дней.
В один прекрасный день Порфириу получил телеграмму.
– Пароход сейчас в Танжере, – сказал он Антуану. – На якорь в Тежу он встанет этак через недельку или дней через десять.
– Это долго, – проворчал Антуан.
– Все равно нужно пойти отметить это событие, – сказал Порфириу.
Он прихватил с собой девицу, попавшуюся им на улице. Она была немолодая, толстая и пассивная.
Под конец их трапезы Порфириу стал гладить ее под юбкой. Он тяжело дышал, и его губы оттопыривались над золотыми зубами.
– Знаешь, Тонио, а ведь хорошо быть влюбленным, – сказал Порфириу.
Он укусил девицу в шею. Шея у той была короткая, толстая и грязная.
Антуан оттолкнул от себя стул.
– Да ты мне не мешаешь, – сказал ему Порфириу.
Антуан вышел на улицу.
Вернувшись к себе домой – а он жил в меблированной комнате, – Антуан принялся рассматривать стены, как будто видел их в первый раз.
«Здесь явно не хватает облицовочной плитки», – подумал он, усмехнувшись. Но ему не удалось возбудить в себе чувство ненависти, как ему хотелось бы. С тех пор как он покинул Порфириу, он думал о прелестной шее Кэтлин и испытывал сильную тягу к чистоте, к свежести.
Он выпил целый кувшин воды, помылся, сменил белье и собирался было улечься в постель, но почувствовал, что вместо сна он найдет в постели только муки. Тогда он надел свою рабочую одежду и вышел из дома. Он оказался около дома, где жила Кэтлин, и с изумлением остановился. Он оценил силу испытываемого им влечения и безграничность собственной слабости.
«Я просто тряпка», – подумал Антуан.
Он заставил себя медленно сделать еще несколько шагов, потом развернулся на каблуках. Он преодолел себя, он был свободен.
В этот момент ему показалось, что он ощутил легкое движение позади себя. Он повернулся на сто восемьдесят градусов и различил человеческую тень, отделившуюся на миг от темной дыры, каковой казался подъезд дома Кэтлин.
Одним движением Антуан настиг того, кто прятался, и схватил его за плечи. И сразу же понял, что имеет дело с ребенком. Потом он услышал голос Янки Жозе, шептавшего:
– Так это ты, Тонио, так это ты…
Первое, что почувствовал Антуан, был стыд от того, что его поймали на месте преступления. Теперь Кэтлин узнает… Она будет думать, что он вот так каждую ночь бродил под ее окнами… Как идиот, как какой-нибудь бедолага, как…
– Что ты тут делаешь? – прошептал Антуан яростно, изо всех сил сжимая плечи ребенка.
– Мне больно, – сказал Жозе.
Он крутился, как мог, чтобы вырваться из рук Антуана, но этого у него никак не получалось.
– Силенок маловато, маленький гаденыш, – прогремел Антуан. – Я тебя научу, как подстерегать меня… выслеживать меня.
Он перестал трясти Жозе. Слово направило его мысли в другом направлении. Жозе кого-то выслеживал на подступах к дому. Кого? Это мог быть только он, Антуан. Но зачем? Там с Кэтлин мужчина.
– Я сейчас тебе объясню, – прошептал Жозе. – Вчера вечером, возвращаясь от нас домой, госпожа Кэтлин увидела мужчину, который здесь расхаживал. Сегодня утром и днем он опять приходил. Она испугалась. Тебя не было… Она попросила меня…
– Когда хорошо платят, надо придумывать что-нибудь получше, – усмехнулся Антуан. – Мужчина не снаружи, он внутри. Со мной это уже не в первый раз.
Он поднял Жозе и проворчал:
– Я потом с тобой рассчитаюсь.
Он бросил мальчишку, как мешок, на мостовую и ринулся в дом.
Он знал, что у него в кармане лежит ключ Кэтлин.
Антуан так быстро вбежал в комнату Кэтлин, что та не успела даже подняться с постели.
Он застал ее приподнявшейся над подушками. На лице у нее застыло паническое выражение, а рядом с ней лежала книга, которая только что выпала у нее из рук. Он сразу увидел все это и понял, что нет никаких оснований предполагать, будто она собиралась его обманывать: Кэтлин была одна.
Он прикусил до крови губу, чтобы вновь овладеть собой.
– Дорогой мой… Антуан… какое у тебя лицо… – прошептала Кэтлин.
Он провел тыльной стороной ладони по своему залитому потом лицу.
Хлопнула входная дверь, и Антуан как-то не очень отчетливо вспомнил, что он ее не закрыл. У Кэтлин снова появилось выражение паники на лице.
Но это был всего лишь Янки Жозе.
– Ладно, – буркнул Антуан. – Все цело, ничего не сломано. Можешь идти.
Жозе посмотрел на Кэтлин, и Антуан с горькой яростью подумал, что мальчик теперь будет слушаться ее, а не его.
– Иди спать, мой маленький, – сказала нежно Кэтлин. – Теперь Антуан здесь.
Антуан дождался, пока Жозе уйдет, а потом проворчал:
– Да, я здесь и я хочу знать, что тут происходит.
Он уже и думать забыл, что навсегда выбросил Кэтлин из своей жизни. Лицо молодой женщины снова исказил ужас. Она очень быстро произнесла:
– Он все время ходит возле дома, расспрашивает соседей, подстерегает меня.
– Он? Кто это он? – грубо спросил Антуан.
– Льюис… Инспектор… Льюис, из Скотланд Ярда.
– Ты уверена? – снова спросил Антуан.
Но на этот раз на лице его было более внимательное выражение.
– Я слишком хорошо его знаю, – сказала Кэтлин. – Это он проводил расследование… расследование о…
Кэтлин на секунду замолчала и добавила гораздо более тихим голосом:
– Ты знаешь…
Эта ее нерешительность способствовала тому, что к Антуану снова вернулась его мучительная озабоченность, его боль снова заполнила все его сознание, перекрыла собой все, что не относилось к ней.
– Ты все дрожишь из-за каких-то призраков, – крикнул он с новым ожесточением. – Против тебя ничего нет. Ни единого доказательства! Они разрешили тебе уехать! Разве не так? Чего тебе еще нужно?
Антуан понизил голос, потому что он собрался говорить о своем страдании, а ему каждый раз не хватало дыхания.
– А ты хочешь знать, что с тобой происходит на самом деле? – продолжал он. – Все дело состоит в том, что твой инспектор приехал сюда совсем по другому поводу, но у тебя в голове только твой муж… Он… Он… всегда он.
– Антуан, Антуан, я тебя умоляю, дорогой, любовь моя, я тебя умоляю… если бы ты знал… как я думала о тебе одном, как я звала тебя… – простонала Кэтлин.
– Ну конечно… ты боишься… из-за него… И тебе нужен я, чтобы найти хоть какое-то утешение от мыслей о нем, – крикнул Антуан. – Как несчастный, ничего собой не представляющий дублер, чтобы просто провести время.
Кэтлин снова упала на подушки и вжалась в них затылком, словно пытаясь вырыть там себе убежище.
– Ну вот, я попал в точку, я вижу это, то-то же, – сказал Антуан.
Он хотел усмехнуться, но в горле у него пересохло и оттуда вылетело только что-то вроде хриплого вздоха. А его глаза давили на Кэтлин, требовали, вынуждали к ответу.
Она отлично чувствовала, что возражать было бесполезно и что все, что бы она ни сказала, он исказит, отбросит, повернет против нее. Но эти глаза… эти глаза…
Она заставила себя говорить как можно спокойнее, ровно, чтобы попытаться вернуть Антуана к логическому мышлению.
– А ты не думаешь, – спросила она нежно, – что все то, что ты мне сейчас говоришь, я могу сказать тебе? И страдать от этого. Но я верю… Я верю тебе…
– Естественно… очень все просто… – воскликнул Антуан, и ему наконец удалось усмехнуться. – У меня нет тайны. Я говорю все как есть, я ничего не скрываю. По поводу моей истории зубоскалили все, кто только мог. Газеты! Процесс! Знаменитость!
На его лице появилась и застыла долгая, прямо нескончаемая усмешка, и он приблизился к изголовью Кэтлин. Там его усмешка вдруг исчезла, и он прошептал:
– Ты веришь? Конечно. Ты теперь отлично знаешь, что мне наплевать на нее. Мне наплевать на то, что я ее любил, и мне наплевать на любовь…
Крик Кэтлин, подавленный, но идущий из самой глубины ее души, остановил Антуана.
– Нет… нет… не надо так говорить, а то придется пожалеть… – пролепетала она.
Антуан еще сильнее приблизил свое лицо к лицу Кэтлин и ответил:
– Мне наплевать на это, понимаешь… У меня это не так, как у тебя! Ты опять думаешь о тех прибрежных скалах? Ты жалеешь о нем? Тебе его не хватает…
– Ты сумасшедший, – крикнула Кэтлин.
Одновременно она обвила шею Антуана руками и притянула ее с такой поразительной силой, что он оказался увлеченным на кровать рядом с ней. После этого она отпустила его. Это усилие почти полностью обнажило Кэтлин.
Через ткань ночной рубашки Антуан различал ее тело, с тонкими линиями, сделанное из такой нежной, хрупкой материи, что в первые мгновения оно всегда вызывало у него совершенно чистое, почти религиозное чувство. Он вспомнил вдруг девицу, приведенную Порфириу Рохасом, и испытал к телу Кэтлин благодарность, от которой менялась вся картина мира.
«Да, я сумасшедший… пачкать это… Это, чего я совершенно недостоин», – подумалось Антуану.
Когда он посмотрел на Кэтлин, ее лицо тоже преобразилось.
Она слегка склонила голову к Антуану, и у нее на шее обозначился тот изгиб, который так сильно любил Антуан. «Как лебедь», – подумал он уже в который раз.
Он потянулся ртом вперед, чтобы поцеловать ее, и, делая это, снова увидел рот Порфириу на шее проститутки и выражение, которое принял этот рот.
Все мужчины любят целовать женщину в это место, особенно когда она сложена, как Кэтлин. Сколько раз другой…
Он незаметно поднял голову, чтобы не потревожить Кэтлин. Она ждала с закрытыми глазами, а в уголках ее век и ее губ начинала светиться загадочная и тайная улыбка.
– Вот то, что я хотел знать, – сказал спокойно Антуан, в то время как его терзала боль, не оставлявшая в покое ни единой его клетки. – Неплохо я сыграл.
Что… ты не… что ты хочешь? – спросила Кэтлин.
Я хотел просто понять, вот и все, – сказал Антуан. – Понять, какой ты была, когда его губы касались твоей шеи. Знаешь, это красиво смотрится. (Он сохранял власть над собой. Голос его звучал все сильнее и выразительнее.) – А потом он переходил к губам или, может быть, сначала к груди? А потом он клал тебе руку под голову или брал тебя за плечи? Как я? Только с ним все шло без перерыва… Большая игра? Сразу же? Все время? Скажи мне. Чтобы я научился. Чтобы ты получила то же удовольствие. То же порочное наслаждение.
Вопросы эти Антуан разъединял паузами, беззвучными, фальшивыми смешками, ужасными гримасами.
И он продолжал, продолжал свою сексуальную инквизицию, плывя все дальше и дальше в потоке все более откровенной речи вплоть до того момента, когда он исчерпал свой запас неприличных образов. И тогда, видя, что Кэтлин упорно молчит, он схватил ее за руки и закричал:
– Ты будешь говорить! Или ты так боишься меня, что не смеешь признаться? Но пойми, что чем меньше ты говоришь, тем больше я вижу, что ты любила только его. Но только я хочу, чтобы ты это сказала.
1 2 3 4 5 6 7 8 9