А-П

П-Я

 

..
В дверях произошла заминка. Севрюков нащупал во внутреннем кармане пиджака свой маузер и прижался к Красину.
И в этот момент кто— то, хлопнув его по плечу, дружелюбно воскликнул:
— Хэлло— о!
Севрюков обернулся и увидел незнакомого англичанина — высокого, сухопарого, с резким энергичным лицом. Он и представить себе не мог, что перед ним инспектор Скотланд— Ярда Флойд Каммингс.
— Что такое?! — недовольно спросил Севрюков и сделал движение вдогонку Красину — он боялся потерять его около автомобиля.
Но инспектор Каммингс профессионально точным движением запустил руку Севрюкову за пазуху и прижал пистолет.
Севрюков дернулся, и в тот же миг двое дюжих парней схватили карателя за руки. Спустя мгновение Каммингс, воспользовавшись тем, что один из сыщиков завернул Севрюкову за спину правую руку, вытащил у него из кармана маузер.
Так они и выволокли его на улицу.
В суетливой толпе на них почти никто не обратил внимания.
Севрюков с тоской смотрел, как захлопнулись лакированные дверцы длинного черного «даймлера» и советская делегация отъехала от подъезда пресс— клуба...
Переодетые полицейские втолкнули бывшего прапорщика на заднее сиденье большого открытого «остина», деловито нацепили ему наручники.
Каммингс прыгнул на переднее сиденье, автомобиль плавно тронулся с места и неторопливо влился в непрерывный уличный поток.
«Остин» катил по лондонским улицам очень медленно, как бы давая Севрюкову последний раз посмотреть на огромный город. Он и смотрел по сторонам — с отвращением и отчаянием, в бессильной ярости кусая до крови губы. И бормотал себе под нос:
— Надо же, поймали все— таки, суки!.. Довольны?... Погодите, гады, вас еще большевички повозят в кандалах, как вы меня... подлюги...
Мелькали по сторонам дома, ярко изукрашенные витрины магазинов, а Севрюков все бубнил:
— Разожрали себе хари, полирована вошь!.. Погодите своего часу, умоетесь еще нашими слезьми да кровушкой... Эхма, не думал мой батянька Игнат Севрюков, что английские фараоны будут меня на лимузинах по Лондонам катать... — Он повернулся к одному из сыщиков: — Слышь, ты, толстая рожа! Дай закурить...
Полицеский внимательно посмотрел на него, но, естественно, ничего не ответил — русского он не знал.
Севрюков разочарованно сказал:
— Не понимаешь, гад?... Слышь, дай подтянуть, душу щемит!..
Полицейский по— прежнему не догадывался, чего хочет от него арестант.
Севрюков заорал:
— Не понимаешь?! Да чего непонятного— то?... Смок! Понимаешь? Смо— ок! Смокать хочу!
Вот теперь полицейский сообразил наконец, чего нужно этому русскому. Он достал солидный кожаный портсигар, вытряхнул из него сигарету.
Севрюков досадливо поморщился:
— Да не порть сигарку— то... Я твою докурю... Мне только потянуть малость... Докурю, андерстенд?... Не понимает, оглоед! Да хрен с тобой, давай целую!..
Севрюков раскрыл губы, и сыщик вставил ему в рот сигарету. Чиркнул зажигалкой, и Севрюков с огромным удовольствием затянулся.
Он уже успокоился и весь сжался, как пушечная пружина.
Медленно поднял ко рту скованные наручники кисти, неловко переложил в губах сигарету, затянулся и нагло выпустил дым полицейскому в лицо.
Тот поморщился, но ничего не сказал, только отодвинулся. Каммингс с переднего сиденья сказал сыщикам что— то смешное, они оба захохотали.
Севрюков еще раз глубоко втянул в себя дым сигареты, проговорил вслух:
— Еще посмотрим: совсем споймали вы прапорщика Севрюкова или только так, потрогать...
План у него уже созрел.
Не глядя больше по сторонам, он выплюнул сигарету и совершенно неожиданно, без малейшего видимого усилия перебросил через опешившего сыщика, через правый борт автомобиля свое костлявое жилистое тело.
Упал, как кошка, на четыре точки, на мостовую.
Скорость была невелика, поэтому он сразу же, несмотря на скованные руки, поднялся...
Но тут случилось непредвиденное.
Не привыкший к английскому левостороннему уличному движению, Севрюков выпрыгнул на правую сторону дороги. И громадный двухэтажный автобус, мчавшийся навстречу, сразу же поднял его на капот.
Шофер автобуса еще попытался отвернуть, резко дернул руль в сторону, и урчащая, грохочущая, гудящая, горячая машина с оглушительным звоном и треском вмолотила разможженное тело Севрюкова в стеклянную витрину овощного магазина.
Наступила тишина, разбиваемая только треньканьем лопнувшего стекла и журчанием текущих по тротуару ручейков томатного сока из разрушенной дотла витрины.
Бурлила, шумела, полна была людского ликования маленькая пристань Усть— Порта.
С громкими торжествующими гудками бросали вдоль стоянки якоря суда хлебного каравана.
На пристани собралось, кажется, все население Усть— Порта: люди размахивали красными флагами, стреляли в небо из ружей.
Пришло много ненцев в красочных, сшитых из шкур одеяниях. Кто то успел развести костры, на некоторых уже булькало в котелках варево. Местные даже грудных ребят принесли — те лежали в легких люльках, на ряднышках, с интересом глядели на белые высокие облачка в голубом небе и вкусно чмокали «монями» — деревенскими сосками с хлебным мякишем.
На все, происходящее окрест, взирали с невозмутимым спокойствием домашние олени. Бегали по дощатому настилу ошалевшие от необычного шума собаки...
По пристани расхаживали возбужденные матросы и красноармейцы с обветренными, обмороженными, бородатыми лицами.
Чуть в сторонке изо всех сил старался необыкновенный импровизированный оркестр: маленький носатый человечек в черном длиннополом пальто терзал обшарпанную скрипку; толстый солдат в шинели и волчьем малахае, раздувая щеки, трубил на бас— геликоне; им вторил на гармошке, невероятно фальшивя, но ничуть этим не смущаясь, маленький морячок в чудовищно широких клешах, в бескозырке с длинными полосатыми лентами и... в расшитой оленьей малице.
Оркестр играл революционные песни, а вперемежку с ними наяривал краковяк и «Дунайские волны»...
К судам каравана, не теряя времени, с левых бортов швартовались речные баржи.
Матросы перебросили сходни, принялись налаживать ручные транспортеры...
С ледокола «Седов» на пристань торжественно спустились Шестаков, Неустроев, Щекутьев, Лена. С других судов сошли на берег почти все участники рейда.
Им навстречу с хлебом— солью в руках направилось местное начальство во главе с комиссаром, опоясанным вперекрест пулеметными лентами, с маузером в деревянной кобуре и мохнатой ушанке с красной полосой поверх козырька.
Встретились, обнялись, троекратно расцеловались, передали хлеб— соль, разговорились...
Матросы из команд каравана бродили среди местного народа, знакомились, угощали друг друга махоркой. Встречались и старые знакомые...
Комиссар в партизанской ушанке коротко доложил Шестакову:
— Мильен триста тыщ пудов хлебушка мы вам приготовили, однако...
Шестаков радостно улыбался:
— Ох, и ждут его!.. Довезти бы поскорее да повернее!
— У нас вить еще кой— чего имеется... — хитро щурился ко миссар.
Шестаков подмигнул:
— Хвались, хвались, комиссар!
— И похвалюсь! — комиссар стащил меховую варежку и начал загибать пальцы по очереди в огромный кулак: — Лёну имеем тыщу двести пудов, кожи сырой — тыщу пудов, шерсти — две с гаком тыщи!
— Вот молодцы! — с восторгом закричал Шестаков.
— Да не все еще! — горделиво сказал комиссар. — Волоса — полторы тыщи пудов, смолы — пудов около трех сотен, да еще поташ, да еще замша!..
— Ну и ну! — удивлялся Шестаков. — Богатство!
— Еще какое! — солидно соглашался комиссар. — Да, забыл: лакомкам, на продажу, — орешек наш сибирский, ядреный, один к одному!
— Сколько?
— Три тыщи пудов!
— Да— а, замечательно! — Шестаков был полон энтузиазма. — В Англии, на рынке, все это обернется машинами, мануфактурой, пилами, топорами...
— Чаю бы да керосину тоже неплохо, — рассудительно заметил комиссар.
— А как же! Все добудем и часть того добра сюда же, народу вернется...
Времени у экспедиции было совсем мало, и погрузка шла авралом. Участвовали все трудоспособные — и команды судов, и многие из местных.
Лена, приспособившая себе в пару какого— то ненецкого мальчишку, вместе с ним носила по одному мешку — им на двоих этого было вполне достаточно.
Хлеб грузили мешками — по сходням и трапам, ящиками, которые насыпали на берегу и переносили на палубы маломощными кранами; наладили даже ручные транспортеры: несколько дюжих мужиков накручивали на ворот бесконечную брезентовую ленту, а по ней прекрасной, волновавшей сердца речкой текло крупное каленое сибирское зерно — одно зернышко к одному.
У трюмных люков часть зерна просыпалась на чисто выдраенную палубу — матросы деревянными лопатами аккуратно сгребали его к трюмам...
К полудню внизу, в трюме, уже наполовину засыпанном зерном, Шестаков, Лена, Щекутьев, даже Неустроев дали себе волю: носились по зерну, как дети.
Они загребали его руками, грызли, горстями бросали друг в друга, ликующе кричали: «Ура— а!», «Есть хлебушко— о!», «Хлеебуше— ек, ура— а— а!!!».
На этот раз ненцу Ваське Герасимову в Архангельске повезло: за привезенные из тундры песцовые шкурки и четыре пыжика удалось ему добыть кусок ситца, большую штуку бязи, два фунта соли, маленько сахара и пятьдесят штук винтовочных патронов.
Винтовки, правда, у Васьки не было, но из боевых патронов он выковыривал пули, а порохом снаряжал свои ружейные заряды. Без пороха в тундре нельзя, пропадешь, пожалуй, совсем... А пули тоже пригодятся — их можно раскатать в дробь.
Он и занимался этим приятным для рук и сердца делом у маленького окошка заезжего двора бабки Анфимовой, у которой во время редких наездов в Архангельск всегда останавливался.
Бабка Анфимова, шустрая, хитрая, молчаливая, устраивала его немудреные коммерции, давала ночлег и пускала в большой старый сарай Васькиных собак — все за умеренную плату. Еще и подносила полбутылки огненной воды, которую сейчас нипочем не сыщешь, — всего— то за одного песца.
Васька снаряжал патроны, огненная вода тихо гудела в нем приятными голосами, и ненец напевал себе под нос песню близкого снега.
Потом поднял взгляд на окно и оцепенел: за мутнопереливчатым стеклом стоял Большой Тойон, Начальник, и, судя по шевелящимся губам, что— то говорил человеку, невидимому Ваське из— за обреза рамы.
У Васьки разом замерло сердце и заныл зад. Потому что в сердце вместо крови втек огромный страх, старый огромный страх, а зад задергался, завизжал пронзительной болью от каждого из пятидесяти шомпольных ударов, полученных год назад.
Ах, как страшно кричал тогда у них в стойбище Начальник!
Расстрелять! Ра— асстреля— ать!
Расстрелять!!!
Солдаты убили в то утро из винтовок четырех Васькиных родичей. А всех остальных выпороли шомполами. И Ваську.
Было невыносимо больно, только один раз в жизни Ваське было так больно — это когда его рвала рысь, но рыси он все равно не боялся и убил ее. А теперь сильнее боли был ужасный страх, потому что Васька еще никогда не видел, чтобы один человек убил другого просто так, ни за что.
Васька вообще не знал такой вины, за которую можно убить человека. Но родичей убили совсем ни за что! Ведь по закону тундры голодных и замерзших людей всегда сначала надо накормить и обогреть. А уж потом спрашивать, кто они и откуда. Да если б в стойбище и сначала знали, что к ним пришли партизаны, которые воюют с властью Большого Тойона, их бы все равно накормили, отогрели и дали место в чумах.
Закон тундры не Большой Начальник придумал. И не ему этот закон отменять.
Но когда кто— то рассказал в Архангельске, что стойбище подкармливает партизан, Начальник пришел с солдатами, убил четырех родичей, а всех остальных выпорол шомполами.
И Васька точно знал, что когда— нибудь Великий Дух, давший им Закон, от которого они не отступили, очень сильно покарает Начальника за то, что он их убивал и порол. Они ведь только соблюдали Закон.
Кончилась вскоре власть Большого Начальника, рассеялись белые солдаты по тундре, как волки весной, а сам Начальник — вот он, стоит за окном, как ни в чем не бывало! Правда, не в своей красивой форме, а в солдатской шинели. И не кричит, как в стойбище, а шепчет вполголоса. Но вот он, как есть, — живой, здоровый.
Может, Великий Дух недосмотрел за ним?
Сердце громко стукнуло, рванулось, вытолкнуло из себя вязкий страх и наполнилось снова горячей кровью, и боль перетекла в грудь. И стала ненавистью.
Васька приподнялся, прижал нос к давно немытому стеклу: Начальник, нагнувшись, тихо объяснял что— то бабке Анфимовой.
Начальник знает бабку Анфимову?
Тогда, может быть, это она шепнула ему про партизан на стойбище? Ненцы при ней это обсуждали...
Васька вскочил, накинул на плечи малицу, схватил меховой треух и бросился к дверям. На дворе уже никого не было лишь в проеме ворот мелькнула тень от высокой сильной фигуры Большого Тойона.
И Васька, хоронясь вдоль стен и заборов, сторожко, неслышно, пошел за ним.
Неотступно, как в лесу за зверем, след в след.
Великому Духу тоже надо помогать. Он далеко, плохих людей еще много, за всеми он уследить не может.
Надо ему помочь...
Болдырев и два его помощника неторопливо ехали верхами по улице, разговаривали.
От старого лабаза раздался возглас:
— Э— ге— гей, Андрюшка— а— а!.. — и через улицу к Болдыреву не спеша направился ненец.
Болдырев натянул поводья, всмотрелся в молодого охотника и тоже радостно воскликнул:
— Васька! Герасимов! Откуда ты, братишка?
Остановил коня, спешился и сердечно обнял старинного приятеля, похлопывая его по плечам.
— Ты давно здесь, Василий?
Ненец широко улыбнулся:
— Пять дней, однако. Хозяйку помнишь мою?
— Ну как же!
— Вот велела ситец купить. И еще материю на одеяла, и еще, и еще... Год хороший был — охота большая. А фактория закрылась. Белый купец убежал, следа не оставил, а красный купец заболел...
Болдырев сочувственно покивал головой:
— О— о, это плохо, никуда не годится!
Василий полез за трубкой.
— Как еще плохо!.. Старый купец Солоницын обманывал шибко, но никогда не болел, однако...
— Некогда было, — согласился Болдырев.
Ненец вздохнул, сказал вроде бы равнодушно:
— Сегодня видел его.
— Да, он здесь живет, в городе.
Васька раскурил трубочку, весело заметил:
— Нынче все люди равные, однако, стали, пра— авда. К купцу в дом большой офицер ходит, друзья небось. Я видел. Раньше, говорят, Солоницын перед ним на пузе ползал... А теперь обнимает...
— С офицером, говоришь, друзья? — переспросил Болдырев заинтересованно. — Подожди, говори толком — с каким офицером?
— Ты его не знаешь, Андрюшка. Он уже после тебя приезжал. Ба— альшой был Тойон... Начальник... Четырех родичей моих убил.
— За что?!
— За то, что ваши жили в стойбище у нас... А теперь...
— Интересно, кто ж это такой? — вслух задумался Болдырев. Узкие глаза Васьки полыхнули ненавистью, но ответил он спокойно:
— Фамилию забыл. Петр его зовут. Его благородия Петр... э— э... Зигимурович...
— Как ты сказал? Петр Сигизмундович, нет? Вспомни фамилию — Чаплицкий?
— Правильно, Андрюшка. Такая у него фамилия, — полузакрыв глаза, невозмутимо сказал Васька.
Хлопнув приятеля по плечу, Болдырев птицей взвился на коня и крикнул:
— Василий, ко мне обязательно зайди! Для хозяйки твоей подарок есть! — и, повернувшись к сотрудникам, скомандовал: — За мной, галопом!..
Всадники спешились перед калиткой дома Солоницына. Болдырев рывком отворил калитку, ведя коня в поводу.
Неизвестно откуда возник бородатый дворник. Болдырев отпихнул его и направился к дому, за ним — сотрудники.
Привязав коней к стойке крыльца, он легко взбежал по ступенькам. Подергал дверь — заперто. Громко, нетерпеливо постучал...
А в горнице были Солоницын и Чаплицкий.
Настороженно прислушались к стуку. Чаплицкий незаметно выглянул из— за занавески в окно. Увидел дворника, размахивавшего руками.
Контрразведчик схватил свой «лефоше», быстро поднялся по лесенке, ведущей на второй этаж, и подбежал к окошку.
Осторожно раскрыв его, увидел внизу трех лошадей...
Чекистов Чаплицкий не видел — они уже вошли в дом вместе с Болдыревым.
— Чека! — грозно сказал Болдырев. — Ну— с, гражданин купец Солоницын...
Солоницын, отворив дверь, испуганно попятился в залу.
— Заходите, заходите, гости дорогие, — затараторил он. — Гражданин Болдырев, милости прошу...
А сам краешком глаза посматривал на лестницу.
— Кто из посторонних имеется в доме? — спросил Болдырев, держа в руках револьвер и внимательно, очень придирчиво осматривая помещение.
Солоницын испуганно перекрестился на образа, сказал нарочито громко:
— Господи помилуй, господи помилуй! Да что вы, гражданин Болдырев, Андрей Васильевич! Никаких посторонних сроду не было и нету!..
— Сейчас дом обыщем, проверим! — предупредил Болдырев. — В случае чего — держись, купец.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21