Мошки все так же вились вокруг лампы, а старики продолжали спать, сидя за столом.
– Были войны, фрэнд, – говорил приезжий, – одна, потом другая, землетрясения, Гитлер. И вот я приехал, а они – перед настурциями, как тогда. И тогда во дворе у них были настурции и плетеные белые стулья. Первая любовь и друг детства. Ни он, ни она не захотели ехать со мной, остались, поженились, фрэнд, живут вместе. Она носила белые воротнички, у нее были ясные глаза… Я приехал сюда с другого конца света и увидел их в лучах заходящего солнца, они сидели рядом перед настурциями… И сейчас я не знаю, фрэнд, что лучше. Может, они правы, фрэнд, а не я?..
Ванка не мог произнести ни слова. То ли от ракии, то ли еще от чего-то горло у него перехватило. Ему вдруг захотелось поцеловать седому руку, но он этого не сделал. Только наполнил до краев стаканы и молча чокнулся с ним.
– Перед настурциями, фрэнд, освещенные закатом. И за всю жизнь с ними ничего не случилось, фрэнд. Было, конечно, что-то, они рассказывали – карточная система, деревянная обувь, ревматизм… Я завтра улетаю, фрэнд, если опоздаю на самолет, не смогу вернуться. У меня нет денег, фрэнд, я приехал с туристической группой. У нас билеты с группой стоят дешевле, понимаешь? Другие остались в Белграде, а я купил старую машину и приехал, чтобы увидеть их. Осталась одна ночь, фрэнд, ради них я переплыл два океана, чтобы увидеться, фрэнд, поговорить.
От легкого ночного ветра на деревьях шумели листья, вокруг лампы, освещавшей старую лозу, все так же вились мошки, было тихо. Приезжий встал, еще раз посмотрел на спящих, на раскинувшееся над ними небо.
Затем сказал:
– Прощай, фрэнд, – и пошел к машине. Сел, и она медленно покатилась по неровной дороге. Свет фар долго мелькал меж деревьями и наконец исчез.
Ванка сидел за столом, к горлу у него подступил комок. Он открыл новую бутылку и налил себе еще стакан ракии. Этой ночью Ванка напился так, как уже давно не напивался.
Земля вращалась: за стариками из „Бакингемского дворца", которые медленно брели в лес с неизменными корзинками в руках, снова появилась веранда с оранжевым навесом, коричневые ставни соседней дачи с прорезанными в них сердечками, бульдозерист Ванка, который сердито трясся на своем бульдозере, разравнивая желтый грунт…
Сашко вращал бур и на минутку представил себе исчезнувшего во мраке седого. Как он там, на чужбине, на другом конце света, с ним ли его семеро сыновей и такое же ли там, над его Аргентиной, небо, какое он увидел здесь в последний раз перед тем, как его поглотила ночная тьма?
Солнце стояло над головой, жара была невыносимая. Сашко почувствовал, что проголодался.
– Бай Ламбо, – сказал он, – пора обедать. Бай Ламбо посмотрел на часы.
– Еще нет двенадцати. Давайте еще немного поработаем, минут десять-пятнадцать. Вы же слыхали, что сказал товарищ Гечев – клиент ждет.
– А еще он сказал, чтобы мы не очень усердствовали, – добавил Сашко. – В такую жару…
– Жара жарой, – сказал бай Ламбо, – а работа работой.
– Бай Ламбо, – не выдержал Антон, – ты почему так заискиваешь перед товарищем Гечевым? Неужели только из-за детей?
Бай Ламбо неожиданно остановился, и все застыло на месте – дача, веранда, железные ворота. В тишине слышался только рев бульдозера, который, задыхаясь, перемещал спекшийся на солнце желтый грунт вперемешку со смятыми ромашками.
– Знаешь что, Антон, – сказал бай Ламбо. – Я работаю с детства. Десятилетним мальчишкой пришел на стройку, трудился всю жизнь. Кроме работы у меня ничего нет, денег я не скопил, ни дома, ни дачи у меня нет. Но я не жалею об этом. Мало радости было у меня в жизни, но мы жили честно – и я, и моя жена, и мои дети. И сейчас, на старости лет, работа мне дает силы, потому что, работая, я чувствую, что живу. Не хочу сидеть в сквере на скамейке с пенсионерами и дожидаться, когда меня вынесут с музыкой ногами вперед.
– Лошадь тоже работает всю жизнь, – сказал Антон. – Работает и молчит.
– Я так живу. А ты, если можешь, живи иначе, – продолжил бай Ламбо. – Но почему-то и ты крутишь бур вместе со мной. Если ты такой умный, то почему не скажешь все это товарищу Гечеву и не пошлешь его к черту?
– Кручу, – ответил Антон, – потому что мне нужны деньги. В городе я столько не заработаю. Но в монастырь свинарем не пойду, если даже он озолотит меня. Работа работе рознь. Ты чувствуешь разницу?
– Чувствую, – сказал бай Ламбо. – Чувствую. Тебе легко так рассуждать, потому что ни жены, ни детей у тебя нет. Вот когда женишься, тогда по-другому запоешь.
– Я – свободный человек, бай Ламбо. В этом все дело. Надоели мне начальники, которые стоят над головой, лишают премиальных, да еще каждые два дня разводят антимонии на собраниях. Я – свободный человек. Когда хочу, говорю: „До свидания!" Поэтому и работаю здесь, но наступит мне товарищ Гечев на мозоль, я церемониться не стану, только меня здесь и видели. Ты говоришь о труде, о работе, но если бы товарищ Гечев платил по леву в день, работал бы ты у него? Ни за что не работал бы – даю гарантию.
– Без денег не проживешь, – сказал бай Ламбо. – Я о другом тебе толкую, но ты молод, еще не можешь понять. Бесплатно, конечно, никто работать не станет.
– Здесь не только деньги, но и пейзаж хороший, не правда ли? – Антон подмигнул Сашко. – Не забывай про пейзаж, бай Ламбо, он тоже играет немаловажную роль. Чистый воздух, лес, ежевика… Где такое найдешь?
– Ты мальчишку не трогай, не забивай ему голову глупостями, – сказал бай Ламбо. – Я отвечаю за него перед его отцом.
– Это кто мальчишка?! – засмеялся Антон. – Он что ли? В двадцать пять лет – мальчишка! Ты за него не волнуйся, он хорошо знает, чего хочет. Я не слепой, все вижу. Он нас обоих за пояс заткнет, хотя и молчаливый.
– Ну хватит, – сказал бай Ламбо. – Что-то мы разболтались. Давайте еще немного поработаем, а потом перекусим.
Рев бульдозера со стороны дороги внезапно смолк, и в тишине раздался голос Ванки:
– Э-эй, кто будет кормить ваших детей? Почему не работаете?
– Ты накорми своих, – ответил ему Антон. – А мы как-нибудь о своих позаботимся.
– Не пора ли обедать? – снова донесся голос Ванки. – Двенадцать уже давно миновало. Еще немного и я сварюсь на этом солнце.
– Пошли! – сказал бай Ламбо. – Все равно толку от вас уже не будет.
Тень персиковых деревьев, хотя и жидкая, защищала от нещадного солнца, молодые листья встречали палящие лучи и пропускали их уже преломленными.
– Эх, сейчас бы холодного пивка! – мечтательно произнес Ванка. – За одну бутылку дал бы три лева.
– Разве товарищ Гечев тебе не привез пива? – спросил Антон. – Он ведь всегда привозит.
– Привозит анисовку, – объяснил Ванка. – И за нее я плачу. Он знает: если я сам вздумаю пойти за ракией, потеряю полдня. А это для него чистый убыток.
Помидоры были свежие, чуть зеленоватые. Ванка сорвал их в огороде Парлапановых. Сашко нравились именно такие помидоры, зеленоватые, с терпким привкусом. Он брал ломоть хлеба, клал на него кусок брынзы, приминал ее, сверху – кусок колбасы и зеленый сладкий перец.
– Один шофер тут должен был подбросить щебень для Ценова, – продолжал Ванка, – и обещал прихватить ящик пива, но, видно, не смог вырваться со стройки.
Трое ели и слушали Банку – он целый день один на бульдозере, молчание мучило его, как болезнь. Работая, он громко пел, но из-за шума мотора не слышал себя. Потому в обед он старался наверстать упущенное и не давал никому слова вставить. В дачной зоне он работал уже второй год. С ранней весны выкорчевывал деревья и прокладывал дороги. В город спускался раза два в месяц, не чаще. Жил как Робинзон, один, без людей, но на одиночество не жаловался, ибо относился к той категории людей, которые ничего не принимают близко к сердцу. Он был одних лет с Сашко и жил легко и просто, как воробей, даже похож был на взъерошенного воробья.
Он сам выбрал свой жребий – нелегально прокладывал дороги в дачной зоне, где люди готовы много дать, чтобы кто-то бульдозером выровнял им участок и проложил дорогу от их дачи до других дорог и, вообще, сделал работу, которую тридцать человек будут делать три месяца. Из того, что люди платили, Ванке перепадала треть, остальное уплывало в карман товарища Гечева и Ванкиного начальника, диспетчера, распределявшего работу и машины. Потому что по документам Ванка работал на благоустройстве городских улиц, которым суждено было оставаться неблагоустроенными.
– В апреле здесь работали солдаты из стройбата, строили дачу Драгомирову, – начал Ванка. – Был среди них один из Делиормана. Должен вам сказать, что человека с таким аппетитом я никогда не встречал. Если голоден – будет глодать черепицу. Привезли им, например, казан с фасолью, они все съели, а потом он взял полбуханки хлеба и так вылизал этот казан, что потом его и мыть не пришлось. Он борцом был, а борцы ведь много едят. На уме у него всегда только жратва была. После обеда, бедолага, ходил в поле пастись – щавель ел.
– Ванка, ты все болтаешь, а когда есть будешь? – спросил его Антон, который никак не мог привыкнуть к Ванкиной манере много говорить.
– А я ем, видишь – у меня уже ничего нет, – ответил, улыбаясь, Ванка.
Бай Ламбо и Сашко переглянулись и рассмеялись, В Ванка принялся рассказывать новую историю.
Обеденный перерыв давно закончился, и сейчас земля снова вращалась. Кружились, проплывая мимо Сашко, оранжевая веранда и „Бакингемский дворец", пугало, ставни с прорезанными в них сердечками, сердитый бульдозер Ванки…
– Движение, движение, – повторял про себя Сашко, – движение – форма существования материи… Движение создает жизнь и все, что нужно для жизни. Скажем так: этим оборотом я создаю одеяло, которое давно собираюсь купить родителям, а вот этим – солярку для печки, еще один круг и еще один – книги. А это – кровать в гостинице на море, куда мы поедем с Таней, еще один круг – ванная, душ, горячая вода, следующий круг – балкон с видом на море, шезлонги в синюю и белую полоску…
Обед в ресторане…
Голубое махровое полотенце для Тани…
Экскурсия в Несебр…
В Калиакру…
Теплый цвет коньяка, который мы будем пить вечером…
Пугало с фиалкой и лиловой лентой, вата, торчащая из его плеча, зеленая стена леса, дорога с ревущим бульдозером, груши, деревья с зелеными персиками, пчелы, которые кружат над клубникой, оранжевая веранда, сверкающие на солнце кусочки слюды, вкрапленные в штукатурку дома, – земля вращалась. Сашко вращал железные ворота, ставни на соседней даче с прорезанными на них сердечками, „Бакингемский дворец"…
Он уловил шум мотора. Это был не бульдозер, но и не захлебывающийся, хрюкающий „москвич" товарища Гечева. Земля завертелась, а когда снова появилась дорога, Сашко увидел белое „пежо". Новенькая, блестящая, как только что очищенное яйцо, машина протискивалась между Ванкиным бульдозером и кучей грунта, направляясь в их сторону. Ванка выключил мотор и смотрел вслед машине.
Сашко не мог остановиться, потому что вращал землю, вращал оранжевую веранду, вращал персиковые деревья, железные ворота, облагороженные груши…
Когда снова показалась дорога, он увидел, что „пежо" стоит перед воротами соседней дачи с постоянно закрытыми ставнями и вырезанными на них сердечками.
– Прибыл Пежо, – сказал Антон. – Интересно, какой сегодня урожай.
Дверца машины распахнулась, и мужская нога в модном мокасине ступила на землю. Перед Сашко вновь выросли пугало в женской шляпе с торчащей на плече ватой, зеленые кроны деревьев, остановившийся бульдозер и Ванка, который привстал с места и смотрел в их сторону…
„Бакингемский дворец", железные ворота, закрытые ставни соседней дачи с прорезанными в них сердечками, пугало во дворе…
Вдруг пугало замерло на месте и стало увеличиваться в размерах. Фиалки на его шляпе и лиловая лента испугали Сашко своей неподвижностью, сердце его сжалось от страха и боли…
Таня, это Таня… Небрежно перекинув через плечо сумочку, она шла по дорожке, выложенной плитками, между которыми пробивались трава и ромашки. Положив в карман ключи от машины, за ней вышагивал Пежо. Ключи позвякивали, ударяясь о бутылку водки, наполовину выглядывавшей наружу.
– Сашко, ты почему остановился? – откуда-то издалека услышал он голос бая Ламбо. – Что с тобой?
Нет, это не Таня, очень похожа на нее, но не она.
Приехавшие подходят к дому с коричневыми ставнями. Пежо достает ключ, вставляет его в замочную скважину, дверь как бы пятится назад, открывается, не издав ни звука, беспомощно отступает…
Пежо – ровесник Сашко и Ванки. Кажется, он студент, но где учится, даже Ванка не знает. Через день-два белый автомобиль „пежо" приезжает на дачу, в разное время, и привозит девочек. Иногда девочки повторяются, приезжают по несколько раз подряд. Иногда из-за коричневых ставней с прорезанными в них сердечками раздается музыка, нервные однообразные мелодии, а иногда ничего не слышно, Пежо и девочка заходят в дом и наступает тишина, молчание, нарушаемое только скрипом бура и рокотом бульдозера.
Сначала, когда Пежо запирался с девочкой в доме, все четверо чувствовали себя неловко, ведь они работали в нескольких метрах от дачи, им было как-то не по себе, будто они в чем-то виноваты.
Но Пежо не обращал на них внимания, будто их не существовало или они были частью пейзажа, складкой местности, дополнением к грушам или каменной веранде.
На даче он оставался то дольше, то меньше, а когда выходил с девушкой из дому, на них даже не смотрел, словно не замечал, садился в машину и уезжал.
Мир застыл, земля не вращалась, неподвижно стояли „Бакингемский дворец", дача с оранжевой верандой, железные ворота и груши, Ванка, который смотрел в их сторону и подавал им руками какие-то знаки, пчелы, и те неподвижно застыли над клубникой… Сашко все еще смотрел на дом, в котором скрылся Пежо.
– Сашко, тебе плохо? – озабоченно спросил бай Ламбо.
– Сядь на траву, – сказал Антон. – У тебя, видно, закружилась голова.
– Отдохни немного, – добавил бай Ламбо.
„Что же это получается, – думал Сашко, – пока мы здесь вращаем землю и создаем все, что нужно для жизни… А почему бы и нет, земля вращается, значит существуют силы притяжения, и потому некоторые могут совсем спокойно… нет опасности, что они вылетят, машина нормально едет себе по шоссе, она не разорвется на мелкие кусочки в пространстве…"
– Тебе плохо? – снова спросил бай Ламбо. „Конечно, мне плохо, – хотелось крикнуть Сашко.
– Мне ужасно плохо, бай Ламбо. Какой смысл вращать землю и эти дачи, прокладывать дороги, копать колодцы, каторжным трудом зарабатывать себе возможность поехать в Несебр, увидеть солнечные блики на песке под толщей зеленой морской воды, если другим для этого не нужно вращать землю, если другие меня опережают и пока я ищу воду, они открывают кран и пьют столько, сколько им хочется, а я, мучимый жаждой, долго и тяжко работаю, чтобы добраться до воды, и при этом не знаю, доберусь ли вообще… через песчаники и гранит".
Но Сашко не крикнул, Сашко ничего не сказал. Он побежал к дороге, туда, где остановился Ванкин бульдозер.
– Что с тобой? – спросил Ванка, увидев его лицо.
– Слезай! Дай немного покататься.
– Сашко, не дури, – подозрительно посмотрел на него Ванка. – Ты что надумал?
– Отдохни немного, выкури сигаретку! – крикнул Сашко и буквально столкнул Банку с сиденья. – Не надрывайся так.
Ванка с удивлением посмотрел на него, потом махнул рукой и отошел в сторону.
Сашко резко включил скорость, бульдозер заревел и рванулся вперед, в следующий миг сильно наклонился вправо и чуть не опрокинулся…
– Э-эй! – закричал Ванка. – С ума сошел что ли, перевернешься!
Сашко что было сил давил на газ – бульдозер трясся и шел напрямик через перемешанные с корнями кучи грунта к белому, словно очищенное вареное яйцо, „пежо", стоящему перед соседней дачей с закрытыми коричневыми ставнями и прорезанными в них сердечками.
Бай Ламбо и Антон что-то кричат ему, но из-за рева бульдозера Сашко ничего не слышит.
Багажник „пежо" бесшумно сплющивается, осколки стекла и куски металла разлетаются в стороны, Сашко жмет на газ, огромная махина подминает под себя автомобиль, его колеса отлетают и катятся вниз по дороге, бак с бензином взрывается, машина превращается в лепешку, горит… Сашко загребает бульдозером землю и засыпает ею смятые и горящие останки "пежо". Белый красавец погребен под желтым грунтом, под помятыми, вырванными с корнем ромашками.
Но бульдозер не коснулся машины. Все это Ванка себе только представил, его воображение опережало события и рисовало будущую картину, а бульдозер еще и не приблизился к „пежо"…
Сашко объезжает „пежо", давит на рычаг – огромная челюсть врезается в желтый грунт, раздирает траву, вырывает с корнями ромашки и кусты… Целая гора грунта, смешанного с разрубленными корнями, травой и листьями, движется, толкаемая стальной челюстью, к дороге…
Уже сев в бульдозер, Сашко понял, что давить „пежо" нет смысла, что это ничего не изменит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9
– Были войны, фрэнд, – говорил приезжий, – одна, потом другая, землетрясения, Гитлер. И вот я приехал, а они – перед настурциями, как тогда. И тогда во дворе у них были настурции и плетеные белые стулья. Первая любовь и друг детства. Ни он, ни она не захотели ехать со мной, остались, поженились, фрэнд, живут вместе. Она носила белые воротнички, у нее были ясные глаза… Я приехал сюда с другого конца света и увидел их в лучах заходящего солнца, они сидели рядом перед настурциями… И сейчас я не знаю, фрэнд, что лучше. Может, они правы, фрэнд, а не я?..
Ванка не мог произнести ни слова. То ли от ракии, то ли еще от чего-то горло у него перехватило. Ему вдруг захотелось поцеловать седому руку, но он этого не сделал. Только наполнил до краев стаканы и молча чокнулся с ним.
– Перед настурциями, фрэнд, освещенные закатом. И за всю жизнь с ними ничего не случилось, фрэнд. Было, конечно, что-то, они рассказывали – карточная система, деревянная обувь, ревматизм… Я завтра улетаю, фрэнд, если опоздаю на самолет, не смогу вернуться. У меня нет денег, фрэнд, я приехал с туристической группой. У нас билеты с группой стоят дешевле, понимаешь? Другие остались в Белграде, а я купил старую машину и приехал, чтобы увидеть их. Осталась одна ночь, фрэнд, ради них я переплыл два океана, чтобы увидеться, фрэнд, поговорить.
От легкого ночного ветра на деревьях шумели листья, вокруг лампы, освещавшей старую лозу, все так же вились мошки, было тихо. Приезжий встал, еще раз посмотрел на спящих, на раскинувшееся над ними небо.
Затем сказал:
– Прощай, фрэнд, – и пошел к машине. Сел, и она медленно покатилась по неровной дороге. Свет фар долго мелькал меж деревьями и наконец исчез.
Ванка сидел за столом, к горлу у него подступил комок. Он открыл новую бутылку и налил себе еще стакан ракии. Этой ночью Ванка напился так, как уже давно не напивался.
Земля вращалась: за стариками из „Бакингемского дворца", которые медленно брели в лес с неизменными корзинками в руках, снова появилась веранда с оранжевым навесом, коричневые ставни соседней дачи с прорезанными в них сердечками, бульдозерист Ванка, который сердито трясся на своем бульдозере, разравнивая желтый грунт…
Сашко вращал бур и на минутку представил себе исчезнувшего во мраке седого. Как он там, на чужбине, на другом конце света, с ним ли его семеро сыновей и такое же ли там, над его Аргентиной, небо, какое он увидел здесь в последний раз перед тем, как его поглотила ночная тьма?
Солнце стояло над головой, жара была невыносимая. Сашко почувствовал, что проголодался.
– Бай Ламбо, – сказал он, – пора обедать. Бай Ламбо посмотрел на часы.
– Еще нет двенадцати. Давайте еще немного поработаем, минут десять-пятнадцать. Вы же слыхали, что сказал товарищ Гечев – клиент ждет.
– А еще он сказал, чтобы мы не очень усердствовали, – добавил Сашко. – В такую жару…
– Жара жарой, – сказал бай Ламбо, – а работа работой.
– Бай Ламбо, – не выдержал Антон, – ты почему так заискиваешь перед товарищем Гечевым? Неужели только из-за детей?
Бай Ламбо неожиданно остановился, и все застыло на месте – дача, веранда, железные ворота. В тишине слышался только рев бульдозера, который, задыхаясь, перемещал спекшийся на солнце желтый грунт вперемешку со смятыми ромашками.
– Знаешь что, Антон, – сказал бай Ламбо. – Я работаю с детства. Десятилетним мальчишкой пришел на стройку, трудился всю жизнь. Кроме работы у меня ничего нет, денег я не скопил, ни дома, ни дачи у меня нет. Но я не жалею об этом. Мало радости было у меня в жизни, но мы жили честно – и я, и моя жена, и мои дети. И сейчас, на старости лет, работа мне дает силы, потому что, работая, я чувствую, что живу. Не хочу сидеть в сквере на скамейке с пенсионерами и дожидаться, когда меня вынесут с музыкой ногами вперед.
– Лошадь тоже работает всю жизнь, – сказал Антон. – Работает и молчит.
– Я так живу. А ты, если можешь, живи иначе, – продолжил бай Ламбо. – Но почему-то и ты крутишь бур вместе со мной. Если ты такой умный, то почему не скажешь все это товарищу Гечеву и не пошлешь его к черту?
– Кручу, – ответил Антон, – потому что мне нужны деньги. В городе я столько не заработаю. Но в монастырь свинарем не пойду, если даже он озолотит меня. Работа работе рознь. Ты чувствуешь разницу?
– Чувствую, – сказал бай Ламбо. – Чувствую. Тебе легко так рассуждать, потому что ни жены, ни детей у тебя нет. Вот когда женишься, тогда по-другому запоешь.
– Я – свободный человек, бай Ламбо. В этом все дело. Надоели мне начальники, которые стоят над головой, лишают премиальных, да еще каждые два дня разводят антимонии на собраниях. Я – свободный человек. Когда хочу, говорю: „До свидания!" Поэтому и работаю здесь, но наступит мне товарищ Гечев на мозоль, я церемониться не стану, только меня здесь и видели. Ты говоришь о труде, о работе, но если бы товарищ Гечев платил по леву в день, работал бы ты у него? Ни за что не работал бы – даю гарантию.
– Без денег не проживешь, – сказал бай Ламбо. – Я о другом тебе толкую, но ты молод, еще не можешь понять. Бесплатно, конечно, никто работать не станет.
– Здесь не только деньги, но и пейзаж хороший, не правда ли? – Антон подмигнул Сашко. – Не забывай про пейзаж, бай Ламбо, он тоже играет немаловажную роль. Чистый воздух, лес, ежевика… Где такое найдешь?
– Ты мальчишку не трогай, не забивай ему голову глупостями, – сказал бай Ламбо. – Я отвечаю за него перед его отцом.
– Это кто мальчишка?! – засмеялся Антон. – Он что ли? В двадцать пять лет – мальчишка! Ты за него не волнуйся, он хорошо знает, чего хочет. Я не слепой, все вижу. Он нас обоих за пояс заткнет, хотя и молчаливый.
– Ну хватит, – сказал бай Ламбо. – Что-то мы разболтались. Давайте еще немного поработаем, а потом перекусим.
Рев бульдозера со стороны дороги внезапно смолк, и в тишине раздался голос Ванки:
– Э-эй, кто будет кормить ваших детей? Почему не работаете?
– Ты накорми своих, – ответил ему Антон. – А мы как-нибудь о своих позаботимся.
– Не пора ли обедать? – снова донесся голос Ванки. – Двенадцать уже давно миновало. Еще немного и я сварюсь на этом солнце.
– Пошли! – сказал бай Ламбо. – Все равно толку от вас уже не будет.
Тень персиковых деревьев, хотя и жидкая, защищала от нещадного солнца, молодые листья встречали палящие лучи и пропускали их уже преломленными.
– Эх, сейчас бы холодного пивка! – мечтательно произнес Ванка. – За одну бутылку дал бы три лева.
– Разве товарищ Гечев тебе не привез пива? – спросил Антон. – Он ведь всегда привозит.
– Привозит анисовку, – объяснил Ванка. – И за нее я плачу. Он знает: если я сам вздумаю пойти за ракией, потеряю полдня. А это для него чистый убыток.
Помидоры были свежие, чуть зеленоватые. Ванка сорвал их в огороде Парлапановых. Сашко нравились именно такие помидоры, зеленоватые, с терпким привкусом. Он брал ломоть хлеба, клал на него кусок брынзы, приминал ее, сверху – кусок колбасы и зеленый сладкий перец.
– Один шофер тут должен был подбросить щебень для Ценова, – продолжал Ванка, – и обещал прихватить ящик пива, но, видно, не смог вырваться со стройки.
Трое ели и слушали Банку – он целый день один на бульдозере, молчание мучило его, как болезнь. Работая, он громко пел, но из-за шума мотора не слышал себя. Потому в обед он старался наверстать упущенное и не давал никому слова вставить. В дачной зоне он работал уже второй год. С ранней весны выкорчевывал деревья и прокладывал дороги. В город спускался раза два в месяц, не чаще. Жил как Робинзон, один, без людей, но на одиночество не жаловался, ибо относился к той категории людей, которые ничего не принимают близко к сердцу. Он был одних лет с Сашко и жил легко и просто, как воробей, даже похож был на взъерошенного воробья.
Он сам выбрал свой жребий – нелегально прокладывал дороги в дачной зоне, где люди готовы много дать, чтобы кто-то бульдозером выровнял им участок и проложил дорогу от их дачи до других дорог и, вообще, сделал работу, которую тридцать человек будут делать три месяца. Из того, что люди платили, Ванке перепадала треть, остальное уплывало в карман товарища Гечева и Ванкиного начальника, диспетчера, распределявшего работу и машины. Потому что по документам Ванка работал на благоустройстве городских улиц, которым суждено было оставаться неблагоустроенными.
– В апреле здесь работали солдаты из стройбата, строили дачу Драгомирову, – начал Ванка. – Был среди них один из Делиормана. Должен вам сказать, что человека с таким аппетитом я никогда не встречал. Если голоден – будет глодать черепицу. Привезли им, например, казан с фасолью, они все съели, а потом он взял полбуханки хлеба и так вылизал этот казан, что потом его и мыть не пришлось. Он борцом был, а борцы ведь много едят. На уме у него всегда только жратва была. После обеда, бедолага, ходил в поле пастись – щавель ел.
– Ванка, ты все болтаешь, а когда есть будешь? – спросил его Антон, который никак не мог привыкнуть к Ванкиной манере много говорить.
– А я ем, видишь – у меня уже ничего нет, – ответил, улыбаясь, Ванка.
Бай Ламбо и Сашко переглянулись и рассмеялись, В Ванка принялся рассказывать новую историю.
Обеденный перерыв давно закончился, и сейчас земля снова вращалась. Кружились, проплывая мимо Сашко, оранжевая веранда и „Бакингемский дворец", пугало, ставни с прорезанными в них сердечками, сердитый бульдозер Ванки…
– Движение, движение, – повторял про себя Сашко, – движение – форма существования материи… Движение создает жизнь и все, что нужно для жизни. Скажем так: этим оборотом я создаю одеяло, которое давно собираюсь купить родителям, а вот этим – солярку для печки, еще один круг и еще один – книги. А это – кровать в гостинице на море, куда мы поедем с Таней, еще один круг – ванная, душ, горячая вода, следующий круг – балкон с видом на море, шезлонги в синюю и белую полоску…
Обед в ресторане…
Голубое махровое полотенце для Тани…
Экскурсия в Несебр…
В Калиакру…
Теплый цвет коньяка, который мы будем пить вечером…
Пугало с фиалкой и лиловой лентой, вата, торчащая из его плеча, зеленая стена леса, дорога с ревущим бульдозером, груши, деревья с зелеными персиками, пчелы, которые кружат над клубникой, оранжевая веранда, сверкающие на солнце кусочки слюды, вкрапленные в штукатурку дома, – земля вращалась. Сашко вращал железные ворота, ставни на соседней даче с прорезанными на них сердечками, „Бакингемский дворец"…
Он уловил шум мотора. Это был не бульдозер, но и не захлебывающийся, хрюкающий „москвич" товарища Гечева. Земля завертелась, а когда снова появилась дорога, Сашко увидел белое „пежо". Новенькая, блестящая, как только что очищенное яйцо, машина протискивалась между Ванкиным бульдозером и кучей грунта, направляясь в их сторону. Ванка выключил мотор и смотрел вслед машине.
Сашко не мог остановиться, потому что вращал землю, вращал оранжевую веранду, вращал персиковые деревья, железные ворота, облагороженные груши…
Когда снова показалась дорога, он увидел, что „пежо" стоит перед воротами соседней дачи с постоянно закрытыми ставнями и вырезанными на них сердечками.
– Прибыл Пежо, – сказал Антон. – Интересно, какой сегодня урожай.
Дверца машины распахнулась, и мужская нога в модном мокасине ступила на землю. Перед Сашко вновь выросли пугало в женской шляпе с торчащей на плече ватой, зеленые кроны деревьев, остановившийся бульдозер и Ванка, который привстал с места и смотрел в их сторону…
„Бакингемский дворец", железные ворота, закрытые ставни соседней дачи с прорезанными в них сердечками, пугало во дворе…
Вдруг пугало замерло на месте и стало увеличиваться в размерах. Фиалки на его шляпе и лиловая лента испугали Сашко своей неподвижностью, сердце его сжалось от страха и боли…
Таня, это Таня… Небрежно перекинув через плечо сумочку, она шла по дорожке, выложенной плитками, между которыми пробивались трава и ромашки. Положив в карман ключи от машины, за ней вышагивал Пежо. Ключи позвякивали, ударяясь о бутылку водки, наполовину выглядывавшей наружу.
– Сашко, ты почему остановился? – откуда-то издалека услышал он голос бая Ламбо. – Что с тобой?
Нет, это не Таня, очень похожа на нее, но не она.
Приехавшие подходят к дому с коричневыми ставнями. Пежо достает ключ, вставляет его в замочную скважину, дверь как бы пятится назад, открывается, не издав ни звука, беспомощно отступает…
Пежо – ровесник Сашко и Ванки. Кажется, он студент, но где учится, даже Ванка не знает. Через день-два белый автомобиль „пежо" приезжает на дачу, в разное время, и привозит девочек. Иногда девочки повторяются, приезжают по несколько раз подряд. Иногда из-за коричневых ставней с прорезанными в них сердечками раздается музыка, нервные однообразные мелодии, а иногда ничего не слышно, Пежо и девочка заходят в дом и наступает тишина, молчание, нарушаемое только скрипом бура и рокотом бульдозера.
Сначала, когда Пежо запирался с девочкой в доме, все четверо чувствовали себя неловко, ведь они работали в нескольких метрах от дачи, им было как-то не по себе, будто они в чем-то виноваты.
Но Пежо не обращал на них внимания, будто их не существовало или они были частью пейзажа, складкой местности, дополнением к грушам или каменной веранде.
На даче он оставался то дольше, то меньше, а когда выходил с девушкой из дому, на них даже не смотрел, словно не замечал, садился в машину и уезжал.
Мир застыл, земля не вращалась, неподвижно стояли „Бакингемский дворец", дача с оранжевой верандой, железные ворота и груши, Ванка, который смотрел в их сторону и подавал им руками какие-то знаки, пчелы, и те неподвижно застыли над клубникой… Сашко все еще смотрел на дом, в котором скрылся Пежо.
– Сашко, тебе плохо? – озабоченно спросил бай Ламбо.
– Сядь на траву, – сказал Антон. – У тебя, видно, закружилась голова.
– Отдохни немного, – добавил бай Ламбо.
„Что же это получается, – думал Сашко, – пока мы здесь вращаем землю и создаем все, что нужно для жизни… А почему бы и нет, земля вращается, значит существуют силы притяжения, и потому некоторые могут совсем спокойно… нет опасности, что они вылетят, машина нормально едет себе по шоссе, она не разорвется на мелкие кусочки в пространстве…"
– Тебе плохо? – снова спросил бай Ламбо. „Конечно, мне плохо, – хотелось крикнуть Сашко.
– Мне ужасно плохо, бай Ламбо. Какой смысл вращать землю и эти дачи, прокладывать дороги, копать колодцы, каторжным трудом зарабатывать себе возможность поехать в Несебр, увидеть солнечные блики на песке под толщей зеленой морской воды, если другим для этого не нужно вращать землю, если другие меня опережают и пока я ищу воду, они открывают кран и пьют столько, сколько им хочется, а я, мучимый жаждой, долго и тяжко работаю, чтобы добраться до воды, и при этом не знаю, доберусь ли вообще… через песчаники и гранит".
Но Сашко не крикнул, Сашко ничего не сказал. Он побежал к дороге, туда, где остановился Ванкин бульдозер.
– Что с тобой? – спросил Ванка, увидев его лицо.
– Слезай! Дай немного покататься.
– Сашко, не дури, – подозрительно посмотрел на него Ванка. – Ты что надумал?
– Отдохни немного, выкури сигаретку! – крикнул Сашко и буквально столкнул Банку с сиденья. – Не надрывайся так.
Ванка с удивлением посмотрел на него, потом махнул рукой и отошел в сторону.
Сашко резко включил скорость, бульдозер заревел и рванулся вперед, в следующий миг сильно наклонился вправо и чуть не опрокинулся…
– Э-эй! – закричал Ванка. – С ума сошел что ли, перевернешься!
Сашко что было сил давил на газ – бульдозер трясся и шел напрямик через перемешанные с корнями кучи грунта к белому, словно очищенное вареное яйцо, „пежо", стоящему перед соседней дачей с закрытыми коричневыми ставнями и прорезанными в них сердечками.
Бай Ламбо и Антон что-то кричат ему, но из-за рева бульдозера Сашко ничего не слышит.
Багажник „пежо" бесшумно сплющивается, осколки стекла и куски металла разлетаются в стороны, Сашко жмет на газ, огромная махина подминает под себя автомобиль, его колеса отлетают и катятся вниз по дороге, бак с бензином взрывается, машина превращается в лепешку, горит… Сашко загребает бульдозером землю и засыпает ею смятые и горящие останки "пежо". Белый красавец погребен под желтым грунтом, под помятыми, вырванными с корнем ромашками.
Но бульдозер не коснулся машины. Все это Ванка себе только представил, его воображение опережало события и рисовало будущую картину, а бульдозер еще и не приблизился к „пежо"…
Сашко объезжает „пежо", давит на рычаг – огромная челюсть врезается в желтый грунт, раздирает траву, вырывает с корнями ромашки и кусты… Целая гора грунта, смешанного с разрубленными корнями, травой и листьями, движется, толкаемая стальной челюстью, к дороге…
Уже сев в бульдозер, Сашко понял, что давить „пежо" нет смысла, что это ничего не изменит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9