А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Это позволило нам делать то, что необходимо было сделать.— А ты — не женат, без родни и наследника, на одной ноге, не спишь по ночам у постели человека, который…— Который является королем англсинов и который сохранил нам жизнь как народу. Мы делаем свой выбор, мой господин. И брак — не для каждого мужчины. У меня нет недостатка в женщинах.— А наследники?Осберт пожал плечами.— Я оставлю свое имя, связанное — если будет угодно богу — с твоим именем в деле создания этой страны. У меня есть племянники, которым можно оставить мое имущество. — Они уже вели такие разговоры раньше.Элдред снова покачал головой. В последнее время у него в бороде появилось больше седины, как заметил Осберт. Она сверкала при свете лампы, и видны были круги под глазами, всегда появлявшиеся после приступа лихорадки.— И я, как всегда после того, как это пройдет, разговариваю с тобой, как со слугой.— Я и есть слуга, мой господин.Элдред слабо улыбнулся.— Мне следует выругаться в ответ на это?— Меня бы это весьма встревожило. — Осберт улыбнулся в ответ.Король потянулся, потер лицо, сел на постели.— Сдаюсь. Пожалуй, я поем. Не пошлешь ли также за… не попросишь ли мою супругу прийти ко мне?— Сейчас середина ночи, мой господин.— Ты уже это говорил.Взгляд Элдреда был мягок, но его невозможно было истолковать неверно. Осберт откашлялся.— Я пошлю кого-нибудь, чтобы позвать…— Попросить.— Попросить ее прийти.— Будь добр, сделай это сам. Сейчас середина ночи.Улыбка, иронично сложенные губы. Король вернулся к ним, в этом нет сомнений. Осберт поклонился, взял свою трость и вышел.
Король после ухода Осберта посмотрел на свои руки при свете лампы Они не слишком дрожали. Согнул и разогнул пальцы. Он чувствовал запах собственного пота на простынях. Ночь, день и большая часть следующей ночи. Больше времени, чем он мог отдать, могила с каждым днем все ближе. Эта лихорадка похожа на умирание. Теперь у него кружится голова, как обычно. Это можно понять. И еще он чувствует желание, как всегда, хотя это объяснить нелегко. Тело возвращается к самому себе?Тело было даром божьим, вместилищем для ума и бессмертной души в этом мире, и поэтому его следовало почитать и ухаживать за ним. Но, с другой стороны, не чрезмерно любить, так как это тоже прегрешение.Люди созданы, как говорит религия, по отдаленному образу и подобию самого бога, тщательно выбранному из всех бесконечных образов, которые он способен принимать. Джада художники изображали в его облике смертного — либо золотым и сияющим, как солнце, либо темнобородым и измученным заботами — в скульптурах из дерева и слоновой кости, на фресках, в мраморе и бронзе, на пергаменте, в золоте, на мозаиках куполов и стен церквей. Эта истина (как писал Ливрен из Месанга в своих “Комментариях”) только прибавляла почтительности, с которой следует относиться к физической форме человека. Она порождала религиозные споры, иногда острые, по поводу влияния ее на роль, и значение женщины.Конечно, был такой период времени несколько столетий назад, когда подобные изображения бога были запрещены верховным патриархом Родиаса под давлением со стороны Сарантия. Теперь этот вид ереси — в прошлом.Элдред часто думал о произведениях, уничтоженных в то время. Он был очень молод, когда совершал путешествие через море, сушу и горные перевалы в Родиас вместе с отцом. Он запомнил некоторые произведения святого искусства, которые они видели, но также (так как был особенным ребенком) те места в святилищах и во дворце, где сохранились остатки разбитых или закрашенных работ.Ожидая сейчас в темноте летней ночи, при свете лампы, прихода жены, чтобы он мог раздеть ее и заняться любовью, король поймал себя на том, что размышляет — не в первый раз — о людях с юга. Народ столь древний, столь давно обосновавшийся там, что у него имелись произведения искусства, уничтоженные за сотни лет до того, как на этих северных землях хотя бы возникли города или стены, достойные этого названия, не говоря уж о святилищах бога.А затем, вслед за этой мыслью, можно было уйти еще дальше назад, к родианам в эпоху до Джада, которые тоже ходили по этой земле, строили свои стены и города, арки и храмы языческим богам. По большей части превратившиеся сейчас в развалины, со времен их давнего ухода, но все еще напоминающие о недостижимой славе. Они повсюду окружали их здесь, в суровой глуши, которую он с удовольствием называл своим королевством.Можно быть примерным сыном божьим, добродетельным и набожным, даже в глуши. Так их учили, и он понимал это. Действительно, многие из самых благочестивых клириков намеренно покинули эти пришедшие в упадок южные цивилизации в Батиаре, в Саран-тии и пустились на поиски истинной сущности Джада в страстном одиночестве.Элдред не был одним из этих людей. Он также знал, то нашел в Родиасе, как бы тот ни был разрушен, и в менее значительных городах Батиары до самого конца полуострова (Падрино, Варена, Байяна — какая музыка в этих названиях!).Король англсинов не стал бы отрицать, что его душа (живущая в теле, которое так часто его предавало) с детства отмечена тем давним путешествием по хитроумным соблазнам юга.Он был королем ненадежного, разобщенного, неграмотного народа в холодной, осажденной стране, но он хотел добиться большего. Он хотел, чтобы они стали чем-то большим, его англсины с этого острова. И это возможно, думал он, если только дать прожить в мире трем поколениям. Он больше двадцати пяти лет принимал решения, иногда поступаясь велениями сердца и души ради этой цели. Ему предстоит ответить перед Джадом за все, теперь уже недалек тот час.И он не верил, что им будет позволено прожить в мире три поколения.Только не на этих северных землях, на этом кладбище войны. Он проживал свою жизнь, преодолевая трудности, в число которых входила и эта лихорадка, бросая вызов этой горькой мысли, словно хотел усилием воли опровергнуть ее, и представлял себе бога в его колеснице под миром, сражающегося со злом каждую ночь до единой, чтобы снова привести солнце в тот мир, который создал.
Элсвит пришла до того, как принесли еду, что было неожиданностью.Вошла без стука, закрыла за собой дверь и вступила в круг света.— Ты выздоровел, по милости божьей?Он кивнул, глядя на нее. Его жена была крупной женщиной, ширококостной, как ее воин-отец, теперь более полной, чем тогда, когда выходила за него замуж, но возраст и рождение восьми детей могут так повлиять на женщину. Ее волосы остались такими же светлыми, как и раньше, и были распущены — все-таки она спала.На ней был темно-зеленый ночной халат, солнечный диск, как всегда, висел на шее, покоясь поверх одежды на полной груди. Ни колец, ни каких других украшений. Украшения — это тщеславие, его следует подавлять.Она просила уже несколько лет, чтобы Элдред освободил ее от их брака и от этой мирской жизни, чтобы она могла уйти в святой дом и стать одной из дочерей Джада и доживать свои дни в чистоте, молясь о своей и его душе.Он не хотел, чтобы она уходила.— Спасибо, что пришла, — сказал он.— Ты послал за мной, — ответила она.— Я послал Осберта сказать…— Он сказал.Ее лицо было суровым, но не недружелюбным. Они не были недружелюбными друг с другом, хотя оба знали, что это всего лишь слова.Она не сдвинулась с того места, где остановилась, и смотрела на него, лежащего на кровати. Он помнил, как впервые увидел ее много лет назад. Высокая, светловолосая, хорошо сложенная девушка, еще не достигшая восемнадцати лет, когда ее привезли на юг. Она была ненамного старше, через год после Камбернских сражений он спешил жениться, потому что ему были нужны наследники. Тогда они оба были молоды. Иногда это воспоминание вызывало смущение.— Сейчас принесут еду, — сказал он.— Я слышала, они за дверью. Я велела им подождать, пока я уйду. — В устах любой другой женщины это могло прозвучать как намек, приглашение. Элсвит не улыбнулась.Все равно в нем проснулось желание, несмотря на все эти годы.— Иди ко мне, — попросил Элдред. Именно попросил.— Я уже пришла, — сухо пробормотала она, но все же шагнула вперед, добродетельная, почтенная женщина, соблюдающая договор, но всем сердцем стремящаяся покинуть мужа, покинуть их всех. У нее были свои причины.Она стояла рядом с кроватью, теперь свет горел у нее за спиной. Элдред сел, сердце его стремительно билось. Все эти годы. Она не пользовалась духами, конечно, но он знал запах ее тела, и он его возбуждал.— С тобой все в порядке? — спросила она.— Ты же знаешь, что да, — ответил он и начал развязывать пояс ее халата. Ее полные, тяжелые груди вырвались наружу, диск оказался между ними. Он смотрел, потом прикоснулся к ней.— У меня холодные руки?Она покачала головой. Ее глаза закрыты, увидел он. Король смотрел, как она медленно вдохнула воздух под его ладонями. Он понял, с некоторым удовлетворением, что это не выражение неудовольствия. Это набожность, убеждение, страх за их души, тоска по богу.Элдред не хотел, чтобы она уезжала. Он женился на этой женщине, родил с ней детей, пережил время войны, мирное время, зиму, засуху. Он не мог бы утверждать, что между ними пылал огонь. Но была жизнь, история. Он не хотел никакой другой женщины в своей постели.Он стянул халат с ее полных бедер, притянул жену к себе на постель, потом под себя. Они занимались любовью каждый раз, когда он приходил в себя после приступа — и только в такие дни или ночи. Личная договоренность, приведение в равновесие потребностей. Тело и душа.Он знал, что она уедет. Ему придется ее отпустить.После, лежа рядом с ней без одежды, он смотрел на красные следы на ее очень белой коже и знал, что она снова будет страдать от вины за собственное удовольствие. У одних тело служило домом для души; у других — тюрьмой. Учения отличались друг от друга; так было всегда.Он вздохнул.— Когда Джудит выйдет замуж, — сказал он очень тихо, положив руку ей на бедро.— Что?— Я отпущу тебя.Он почувствовал ее невольное движение. Она быстро взглянула на него, потом плотно закрыла глаза. Не ожидала этого. По правде говоря, и он тоже. Через секунду он увидел на ее щеках слезы.— Благодарю тебя, мой господин, — сказала она, горло у нее перехватило. — Элдред, я молюсь о тебе, всегда, святому Джаду. Молю его о милосердии и прощении.— Я знаю, — ответил король.Она плакала молча, лежа рядом с ним, слезы лились, руки сжимали золотой диск.— Всегда. О тебе, о твоей душе. И о детях.— Я знаю, — повторил он.Перед его глазами внезапно возникло странно яркое видение: как он однажды посетит ее святилище. Элсвит в желтой одежде, святая женщина среди других. Они оба старые, медленно идут по этому тихому месту. Возможно, подумал он, ей суждено стать для него примером, и уход из мира к богу будет намеченной и ему дорогой перед тем, как придет конец и принесет ему свет или тьму в пространстве вечности.Возможно, перед концом. Пока нет. Он знал свои грехи, они жгли его, но он находился в этом данном ему мире и принадлежал этому миру, и у него все еще была мечта.Через некоторое время король и королева англсинов поднялись с королевской постели и оделись. Послали за едой, и ее принесли. Элсвит составила мужу компанию за столом, пока он ел и пил в ночной темноте, зверски голодный, как всегда после выздоровления. Аппетит тела. В этом мире и от мира сего.Позже они спали в своих отдельных спальнях, расставшись после формального поцелуя бога в щеки и в лоб. Вскоре наступил рассвет, по-летнему теплый, и возвестил ясный день, который имел огромные последствия. Глава 7 Хакон Ингемарсон, который был на десять лет младше других сыновей своего отца, радовался, когда его посылали на запад через три реки и нечеткую границу в качестве посланника ко двору короля Элдреда в Эсферте (или туда, где он мог находиться).Кроме удовольствия, которое Хакон получал от этого взрослого, ответственного поручения, он был в восторге от детей короля англсинов и по уши влюблен в его младшую дочь.Он понимал, что отец посылает его на запад только тогда, когда запаздывает с выплатой обещанной дани или намеревается опоздать, хитро используя преимущества явной дружбы младшего поколения. Он также знал, что при дворе англсинов это понимают и это их забавляет.Здесь постоянно шутили, с подачи Гарета, младшего сына, что если Хакон когда-нибудь приедет с ежегодной данью, они заставят Кендру переспать с ним. Хакон всегда прилагал огромные усилия, чтобы не покраснеть при этих словах. Кендра, как и следовало ожидать, каждый раз игнорировала их и даже не давала себе труда послать убийственный взгляд, которым в совершенстве владела ее старшая сестра. Хакон и правда просил отца позволить ему сопровождать на запад дань, когда ее все же отправляли, но Ингемар приберегал это путешествие для других, чтобы обеспечить должную охрану, а Хакона приберегал для объяснений — по мере его сил — по поводу слишком частых задержек.Они лежали, растянувшись на летней траве, к югу от Эсферта, у реки, где их не было видно с деревянных стен. Они поели здесь, на природе, все четверо, и теперь бездельничали на утреннем солнышке перед тем, как вернуться в город, чтобы наблюдать за приготовлениями к ярмарке.Все молчали. Единственными звуками были песни птиц в березовых и дубовых рощах на западе, за рекой, и монотонное жужжание пчел среди луговых цветов. На солнце было тепло, клонило в сон, но Хакон, который лежал, опираясь на локоть, слишком остро чувствовал присутствие рядом с ним Кендры. Ее золотистые волосы все время выбивались из-под шапочки, пока она сосредоточенно плела из травы то одно, то другое. Ательберт, наследный принц англсинов, лежал рядом с сестрой на спине, мягкая шапочка закрывала его лицо. Гарет читал, конечно. Ему не полагалось выносить пергаменты из города, но он это делал.Хакон, лениво нежащийся в лучах солнца, с опозданием осознал, что его можно обвинить в том, что он не сводит глаз с Кендры, и так, вероятно, и случится, раз здесь Ательберт. Он отвернулся, внезапно смутившись. И быстро сел.— Джад-громовержец! — воскликнул он. Это было выражение его отца. Так не поминал бога никто, кроме эрлингов, недавно принявших веру в бога Солнца.Гарет фыркнул, но не оторвал глаз от рукописи. Кендра, по крайней мере, взглянула туда, куда смотрел Хакон, на мгновение приподняла брови и хладнокровно снова вернулась к прерванному занятию.— Что? — спросил Ательберт, явно проснувшись, но не двигаясь и не приподняв закрывающей глаза шапки.— Джудит, — сказала Кендра. — Сердитая.Ательберт хихикнул.— Ага! Я так и знал.— Тебе грозят неприятности, — пробормотала Кендра, спокойно продолжая что-то плести.— О, наверное, — согласился старший брат, удобно вытянувшись в высокой траве.Хакон, широко раскрыв глаза, откашлялся. Приближающаяся фигура с мрачной решимостью продвигалась по летнему лугу и была уже близко. Собственно говоря…— У нее… э… меч, — рискнул высказаться он, так как больше никто об этом не упомянул.Гарет при этих словах все-таки поднял глаза, затем усмехнулся в предвкушении, когда старшая сестра подошла к ним. Кендра просто пожала плечами. С другой стороны принц Ательберт, сын Элдреда, наследник трона, услышал слова Хакона и начал двигаться.И даже очень быстро.Поэтому острие не менее быстрого меча, которое, вероятно, вонзилось бы в землю между его раздвинутыми ногами немного ниже промежности, воткнулось в траву и почву прямо за его спиной, когда он быстро откатился в сторону.Хакон на одно мучительное мгновение закрыл глаза. Его рука невольно дернулась вниз, в попытке прикрыть упомянутое место. Не смог сдержаться. Он снова увидел, что Гарет поступил точно так же и теперь морщится, прикусив губу. Он уже не смеялсяНельзя с полной уверенностью утверждать, что клинок, брошенный во время быстрой ходьбы по неровной земле, не мог бы поразить старшего принца в ужасно важное место.Ательберт перекатился еще пару раз и вскочил на ноги, бледный, как привидение, без шапки, с широко раскрытыми глазами.— Ты спятила? — закричал он.Сестра, тяжело дыша, смотрела на него, казалось, ее рыжие волосы горят в лучах солнца, свободно распущенные, ничем не сдерживаемые.Слово “сдержанность” никак нельзя было отнести к ней. Вид у нее был убийственный.Джудит выдернула меч из земли, выставила перед собой и шагнула вперед. Хакон счел разумным отодвинуться в сторону. Ательберт отскочил еще дальше.— Джудит… — начал он.Она остановилась и повелительным жестом подняла руку.На лугу воцарилась тишина. Гарет отложил свою рукопись. Кендра — свое плетение из травы.Их рыжеволосая сестра сказала, прилагая усилие, чтобы дышать ровно:— Я сидела у отца, рядом с Осбертом, часть прошлой ночи.— Я знаю, — быстро ответил Ательберт. — Это был благородный, благочестивый…— Сейчас он поправился. Он желает видеть сегодня Хакона Ингемарсона.— Возблагодарим господа за его милосердие, — набожно произнес Ательберт, все еще очень бледный.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54