А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Джайал рубил камыши так неистово, что ясно было, он тоже сознает это. Он оглянулся, и Таласса поймала его затравленный взгляд. В этом взоре не было радости, не было огня: проклятие давило его тяжким грузом. Он, точно призрак, явился нарушать покой ее и других живущих, чтобы вкусить жизни, которой не способен более наслаждаться.
Уртред боролся с мечущимся в бреду Фурталом. Под ноги жрецу подвернулся болотный корень, и он упал на колени. Старик скатился с него, продолжая молотить руками, несмотря на все попытки Уртреда утихомирить его. Таласса и Аланда поспешно склонились над Фурталом. Он приходил в себя.
— Где моя лютня? — ворчливо спросил он, хватившись, что она больше не висит у него на плече.
— Ты разбил ее о голову вампира, — сказала Таласса, стараясь обратить это в шутку. Старик, как видно, услышал ее — он затих и наморщил свой окровавленный лоб, стараясь вспомнить.
— Да, помню! И что же, убил я его?
— Нет, его убил другой.
— Сереш?
Таласса взглянула на Аланду: говорить или нет? Старушка, стиснув плечо Фуртала, сказала как можно мягче:
— Сереш погиб.
— Да, теперь я вспомнил, — сморщился старик. — Их было слишком много. Сереш сражался, но... Джайал, подойдя к ним, спросил:
— Как он?
— Этот голос мне знаком, — удивился Фуртал.
— Верно. Это я, Джайал Иллгилл. Я вернулся в Тралл.
Лицо старика оживилось:
— Я знал, что ты жив! Ты принес меч?
— Да. — И Джайал поднял светящийся клинок перед слепыми глазами Фуртала.
— Я вижу что-то — это свет! Сколько раз мы говорили об этом с твоим отцом — теперь я умру счастливым. Ступай к отцу и скажи, что в рабстве я пел прежние песни и умер, думая о нем! — Разговор истощил силы старика, и он снова впал в полузабытье, но вдруг встрепенулся снова: — Где моя лютня?
— Разбилась, — терпеливо повторила Таласса, утирая ему лоб своим подолом.
— Как же я воспою возвращение моего господина?
— Мы найдем тебе другую на севере.
— На болотах нет ни одной. А лучшие в старину делались из дерева, добываемого в Лесу Потери — там, в Чуди. — Старик заморгал, перебарывая боль. — Возьми меня за руку, малютка, — сказал он Талассе. Она протянула белую руку — Уртреду казалось, что в жемчужном предутреннем свете ее рука сияет подобно водяной лилии. Старик сжал ее в своей. — Мне открылось будущее — ты увидишь место, где делают эти лютни, золотые лютни...
— Ты тоже увидишь его! — воскликнула Таласса, но старик затряс головой.
— Нет, песок утекает — я мог лишь надеяться, что умру вот так, свободным — на болотах, вдали от своей темницы... — Он приподнял голову, прислушиваясь к ветру в камышах, и ветер, точно только этого и ждал, налетел с запада, разогнав пелену тумана, и горный воздух порвался в сернистый смрад болота. Фуртал вдохнул полной грудью. — Слушай, я расскажу тебе кое-что о Чуди о которой ты знаешь лишь из баллад да из старушечьих сказок. Я побывал там много лет назад...
— Там никто не бывал! — вмешался Уртред. Но старик продолжал:
— В последние дни, когда боги жили на Земле, их дворец, говорят, стоял на Сияющей Равнине. Я видел это место — тогда я еще был зрячим: их костры до сих пор горят там, и днем и ночью посылая столбы дыма в небеса. Но к ним нельзя подходить, хотя ночью они служат хорошим путеводным знаком. Увидишь огненные столбы, а к востоку от них — безверхие башни. К ним тоже не подходи: их посещают призраки богов. Что же до тамошних жителей, вспомни баллады: они такие и есть, как там говорится, непримиримые враги человека. Лишь те, кто живет около Кузницы, помогут тебе и станут твоими друзьями.
— Но как нам найти эту Кузницу? — спросил Уртред.
— Ты уже видел ее — в гробнице. — «Откуда старик знает, что мы видели Сферу?» — подумал Уртред, но не стал придираться к словам умирающего. Быть может, тот первый огонек и есть Кузница.
Старик впадал в забытье, и всем пришлось нагнуться совсем низко, чтобы слышать, что он говорит.
— Моя лютня пропала, — бормотал он, — а без лютни я петь не могу. Никогда уж мне больше не петь. — Это были его последние слова — старик захрипел, и смертная судорога свела его члены. Таласса хотела ему помочь, но он дернулся только раз и затих. Аланда сморщилась, и слезы потекли у нее по щекам. Она уронила голову на грудь Фуртала. Слепые глаза старика смотрели в затянутое туманом небо.
— Он ушел от нас, — сказал Уртред, кладя руку па плечо Аланде.
— Ушел, чуть-чуть не дождавшись рассвета, — простонала она, глядя в светлеющую высь.
Таласса помогла ей подняться. Встал и Уртред. Таласса, содрогаясь от тихого плача и поддерживая Аланду, смотрела на серую ленту рассвета над восточными горами.
В Уртреде все омертвело, и он ничего не чувствовал. Он посмотрел на лицо старика при свете фонаря и отвернулся. Джайал уже ушел вперед по прорубленном им тропе.
— Нельзя хоронить его здесь, — сказал наконец Уртред. Все его существо восставало против мысли о похоронах приверженца Ре в сырой болотной земле. — Священные птицы не слетают на топкие низины, и Фуртал в День Воскресения достанется Червю.
— Не бойся, жрец, — подавив слезы, сказала Аланда, — мы поднимем его туда, где вода не коснется его тела.
Мягко высвободившись от Талассы, она расправила плащ и этим будто вернула себе прежнюю уверенность. Повернувшись к зарослям камыша, она протянула руки ладонями вверх— и растения начали сгибаться и переплетаться, образуя четыре столба по краям прямоугольника. Потом верхнее пространство между ними перехлестнули зеленые побеги, за ними последовали более толстые стебли — и вскоре на столбах возник прочный помост.
А среди камыша и травы на нем вдруг расцвели шиповник и эглантерия.
Никто за все это время не произнес ни слова — не было надобности в словах и теперь. Уртред поднял старика на руки. Тот весил не больше ребенка, и его лысая голова тоже походила на младенческую — так безмятежно он спал. Уртред с благоговением возложил старика на помост.
— Пусть найдут тебя птицы Ре, — молитвенно произнес жрец, — пусть они, насытившись тобой, отнесут тебя к Ре, дабы он хранил твое тело вплоть до Возрождения. И да сделает сияние Ре светлыми твои дни в раю. И да услышат твою лютню во Дворце Белой Розы.
Уртред почти не знал старика, но слова заупокойной молитвы застревали у него в горле. Он отвернулся, не в силах смотреть на заплаканные лица женщин, и поплелся по тропе за Джайалом — вся бодрость покинула его, и губы шептали мольбу о скором пришествии рассвета.
ГЛАВА 42. РАССВЕТ
Со своего наблюдательного поста на вершине храма Исса князь Фаран смотрел на увитые туманом болота и на светящееся небо. Ему удалось спуститься с пирамиды Маризиана без дальнейших повреждений. Кое-кто из Братьев все еще оставался около нее, но от живой стражи не осталось и следа. Теперь по всем городским стенам стояли караульные — живые мертвецы, способные подметить малейшее движение в темноте. Но за тот час, что Фаран провел здесь, никто еще не заметил Талассы с ее спутниками — а скоро станет поздно. Не пройдет и часа, как на равнину хлынет свет из-за восточных гор: Ре освободится от ночного плена в чертогах Исса, а Фарану вместе с Братьями придется укрыться во мраке подземелий.
И блажен будет тот, кто укроется от дневного света: увиденное Фараном в городе напомнило ему картины семилетней давности. Трупы, белые как мел, порой растерзанные на куски, валялись на улицах. Повсюду клубился дым и летали искры от горящих домов. При переходе через храмовую площадь Фарана смутил высокий воющий звук из храма Ре, объятого пламенем. Это был многотысячный вопль тех, кто сгорал заживо в святилище. Их кровь не достанется Братьям, и многие, вставшие ныне из могил, так и не утолят своей жажды.
Виновница всех несчастий Братьев, Маллиана, закутавшись в плащ, взятый с мертвеца, всю дорогу жалась к Фарану. Несытые вампиры принюхивались к ней, желая избежать второй смерти ценой ее крови. Фаран мог бы отдать ее им, но это было бы слишком просто: он питал иные намерения относительно верховной жрицы Сутис. Колдовство Голона вновь удержало упырей на расстоянии. Другой их спутник, тень Джайала, словно бы не имел запаха — вампиры относились к нему как к одному из своих, не как к живому. Здесь была какая-то тайна, но Фаран собирался раскрыть ее позднее — после того, как найдет Талассу. Выбравшись из гробницы, этот человек, казалось, преодолел свой страх, и легкая улыбка играла на его рваных губах. Но его книга, книга Иллгилла, была теперь у Фарана, и князь, опять-таки позднее, намеревался допросить его о ней. Сначала нужно найти Талассу.
Сейчас они все стояли на вершине пирамиды Исса, обвеваемые ветром с гор, которые делались все виднее с приближением рассвета. У Фарана невыносимо ныла культя руки — каждый порыв ветра резал ее как бритвой; ничего подобного он не испытывал со времен своей первой смерти. Но глаза его, несмотря на это, продолжали неустанно обшаривать болота вокруг города. Хотя здесь, наверху, бушевал ветер, внизу по прежнему лежал густой туман. В нем блуждали болотные огни, делаясь все тусклее в серых проблесках рассвета.
Фаран, в который уже раз, выругался. Неужто Таласса погибла в гробнице? Фаран воочию видел силу Голоновой ворожбы и не сомневался, что демон копит мощь для последнего сокрушительного удара. Да, она могла погибнуть — но как знать? Жрец и старая ведьма, что сопровождали ее, вряд ли сдались бы так легко.
В этот миг снизу подал голос одни из караульных. Фаран поспешно перешел на ту сторону, откуда раздался крик, и стал вглядываться в темноту. К юго-западу от него светилась пирамида черепов, а к ней медленно двигался крохотный красный огонек. Меч Иллгилла — оружие, скинувшее его, Фарана, в яму! Он снова взглянул в небо: в серой полосе над Ниассейским хребтом появились белые проблески. Погоню на болотах застанет рассвет — Таласса уходит!
Он снова выбранился. Да, она ускользает от него — это невыносимо. Лучше бы ее растерзали на куски Братья, чем дать ей наслаждаться свободой без него.
Вскочив на парапет с безумием в душе, он посмотрел на храмовую площадь. В тени, подальше от огней, кишели Братья — все, сколько было их в Тралле с тех пор, как Червь сделал свой первый укус. Раньше Фаран думал, что в катакомбах их около двух тысяч, но внизу, казалось, их было куда больше, тех, кто умрет второй смертью на рассвете, поскольку в городе не осталось ни единой капли крови. Сколько их там? Пять тысяч, а то и больше — и это только на площади. Еще тысячи, без сомнения, рыщут по улицам и катакомбам, вынюхивая кровь, пока свет дня не убил их.
Фаран сохранил достаточно сил, чтобы перекрыть голосом гул пожара и вой ветра. Его слова разнеслись далеко над пепелищами и пылающими домами, неся тем, кто его слышал, последнюю надежду на вечную жизнь в смерти:
— Братья! В Тралле нет больше крови. Вы видите — луна почти закатилась. Ре сызнова вырвался из пут нашего владыки. Но к югу от городских ворот, где я угасил Огонь на поле битвы, еще есть кровь. Ступайте туда, Братья, пока не настал рассвет, и пейте досыта во имя Исса, не щадя никого!
Ропот пробежал по толпе вампиров, и все скопище, колыхнувшись, повалило к воротам цитадели.
Фаран ощутил в глазу какую-то влагу и вытер ее уцелевшей рукой. Слеза. Единственная слеза за полтораста лет. Никогда он не стиснет в руках мраморно-белой шеи Талассы, никогда не ощутит ее сладкой, как ягода, крови на своих губах, никогда не овладеет ею. Братья в своей бессмысленной похоти растерзают то, чем он так дорожил...
Он подумал, не последовать ли за Братьями, презрев близость рассвета. Что из того, если восходящее солнце обратит его в пар? Все лучше, чем эта достойная осмеяния полужизнь, когда он не может иметь ничего, что искренне желает. У Фарана вырвался мучительный стон, и он заскрежетал зубами так, что рот наполнился костяной крошкой.
Голон, говоря ему что-то, помог сойти с парапета. В помрачении Фаран позволил чародею увести себя внутрь пирамиды. Там ожидал Калабас, окутавший плащом изувеченную руку князя. Не все еще потеряно — у него есть книга Иллгилла. Где бы ни был его враг, Фаран найдет его. Семь лет он ждал — теперь он отправится в путь и навсегда угасит Огонь.
Он лишился Талассы, но в его жизни еще оставалась цель. В запасе у него вечность — или время, оставшееся до угасания солнца. И он добьется успеха.
* * *
На болотах становилось все светлее. Путники выбрались из высоких зарослей камыша, и туман быстро редел под ветром, задувшим с востока. Показалась дорога — белая от костей близ моста через ров и бурая дальше. Слева в жемчужно-сером свете мерцала пирамида из черепов — ярче в этот предрассветный час, чем в сумерки.
Джайал устало оперся на меч — он более получаса прорубал дорогу в камышах. Пряди его светлых волос прилипли к измазанному сажей лицу. Пот залил его кожаную кирасу, мокра была и рубаха под ней, а раненая рука болела невыносимо. В серых проблесках рассвета он сообразил, где находится: каприз судьбы привел его к тому месту, где он семь лет назад сражался за дело своего отца. Чем быстрее рассветало, тем более знакомым казался ему пейзаж. Вот пригорок, где стоял отцовский шатер, вот круги пепла на месте погребальных костров, вот ямы, из которых в сумерках встали упыри. Только пирамиды из черепов не было здесь тогда. Джайал видел еще скрытую туманом дорогу на протяжении полумили — на ней не было заметно никакого движения. Двустворчатые городские ворота на том же расстоянии позади еще не открылись, и туман там был особенно густ из-за смешавшегося с ним дыма.
Джайал подумал о Туче, носившем его семь лет, брошенном им в гостинице Скерриба. Джайал, хотя и вырвался из города, не чувствовал себя целым. Уцелела какая-то часть, носящая на себе Зуб Дракона и обладающая знанием, где искать остальные сокровища, но с потерей Тучи Джайал терял последнюю связь с прошлым, с семью годами своих странствий.
Он отдышался и, слабо кивнув своим спутникам, медленно зашагал по топкой земле к дороге. Тогда он услышал звук — звук, которого не слыхал уже семь лет, и кровь, как и в тот последний раз, застыла у него в жилах. Это завывали костяные рога Жнецов, неотделимые от тумана и отчаяния, от пирамиды черепов и мощенной костями дороги. Уж не призраки ли убитых солдат встали в предрассветный час над ратным полем? Но тут городские ворота начали отворяться с немилосердным скрипом, слышным в тихом воздухе даже на таком расстоянии. Оттуда повалили фигурки, похожие на муравьев: Джайал насчитал двадцать, потом к ним прибавилось еще двенадцать, еще и еще — он потерял им счет. Их были сотни, и их слитный вой уже несся по воздуху, обжигая холодом хребет. Фигурки едва ползли вперед, но Джайал уже видел, что вампиры вполне успеют отрезать их от дороги. Придется поворачивать обратно в болото и попытать удачи там: благодаря Аланде, Уртреду и близкому рассвету они еще могут спастись.
Но тут сзади раздался тревожный крик: Уртред указывал рукой на давнее поле битвы. Джайал точно перенесся на семь лет в прошлое. Земля шевелилась, как и тогда, когда из нее вставали упыри. Из торфа лезли скелеты, опутанные паутиной пурпурного света. Кости и обломки костей — все, что пропустили жрецы Исса, когда мостили дорогу, — вылезали и скакали взад-вперед, точно зловещие насекомые. Джайал обернулся к дороге — за эти несколько мгновений переменилась и она. Пурпурный свет играл на ней, и даже отсюда было видно, что она извивается, будто живая. Вампиры, теряя равновесие, валились с нее в болото или в ров. Другие разбегались от нее прочь, словно спасаясь от землетрясения.
В каждом черепе, лежащем в пирамиде, вспыхнул колдовской пурпурный огонь, и глазницы засветились, как фонари.
Взгляд Джайала упал на пирамиду Маризиана. Туман длинными космами отходил от нее, и она стала ясно видна. По всей ее четырехсотфутовой высоте переливался пурпурный свет, и каменные глыбы падали с нее вниз. Потом, точно при извержении вулкана, ее верхушка взорвалась, подняв в воздух еще множество камней. Пурпурный смерч футов ста высотой хлынул наружу — в вихре смутно виднелся рогатый череп и покрытое панцирем тело. Крылья тенью простерлись над Городом Мертвых, заколебав огни, горящие у цитадели.
Джайал закричал: что-то словно тисками стиснуло его правую лодыжку. Костяная рука вцепилась в него. Он стряхнул ее, взмахнув ногой, — она упала в двадцати футах от него и поползла прочь, точно краб. На всем поле битвы из земли явились оплетенные травой черепа и прочие части тел: как умудрились жрецы оставить там столько костей? Джайал повернул к остальным. Все трое сгрудились на островке сухой земли — том самом, где когда-то стоял отцовский шатер. В отводной канавке вокруг кишели, булькая, ожившие кости. Джайал перескочил на холмик и встал, оценивая положение.
Опасность грозила со всех сторон. Вампиры все еще валили из ворот, несмотря на то, что вся дорога ощетинилась костями.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54