А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он — рылом в пол. Удержать ноги, задрать вверх. И со всей дури — по яйцам. Херак, херак, херак! Пока не вырубится. Ноги бросить, прыгнуть на спину. Коленями! Сграбастать за патлы и еще раз — херак харей об пол. Дверь закрыть. Амбразуру окошка — коробкой. Где бабки держат? Касса, пустые блоки из-под сигарет… Ага, в ведре под мусором. Мудачье! Мусор на башку айзеру, бабки — за пазуху. На месяц хватит. Что еще? Блок сигарет. «Мальборо»? Нет, спалишься. «Петр Первый». Нормально. Хрен с ним, еще и «Мальборо». Шоколад. Плиток десять. Одну, нет, две схавать по дороге…
Блин, как же жрать охота! Что у них тут из жратвы? Колбаса, должна же быть колбаса. Есть! Все бери. Консервы. Рыбные. Бычки в томате — нахрен. Горбуша. Сто лет не ел. Берем! И это, и это. Сгущенка. А с какао есть? Да. Три, нет, пять банок. Блин, нести не в чем. Где у них хоть что-нибудь? Сумка, спортивная, типа «мечта оккупанта». Ура! Все туда. И торт вафельный. Печенье все. Кофе, дома кофе нет. Отцу нельзя. Чай? Только в пакетиках, ну и хрен с ним. Падла зашевелился? В затылок ему бутылкой! Еб-с, еб-с. Брызги по стенам! Пива взять. Лучше в банках, меньше звону. Шпроты! Новый год… Пять, нет — все! Сок. Какой? Томатный, ананасовый, яблочный… Все хочу. Пей, давись. Колбасы откуси. Класс! Где у этого мудозвона нож? Вот, открывашка. Сойдет. Пальцами в шпротины. Блин, умру!»
Он тогда едва остановил себя, поняв, что уже сходит с ума. В глазах плясал красный туман пополам со слезами, в перекошенном болью желудке плескалась желчь. Он мучительно з н а л — нельзя. Это «нельзя» было намертво, стальным гвоздем вбито в голову. И вытащить это «нельзя», пока жив, было невозможно.
А откляченная задница была уже так близко, что не попасть в нее ногой было невозможно. И из призывно распахнутой двери шел одуряющий дух сладостей.
Он навсегда запомнил это бесконечный миг перед первым ударом, после которого уже ничего и никогда не отмотать назад.
Нет, тогда он не влетел через порог ларька на плечах у нокаутированного болью человека. Пронесло.
Обладатель внушительной, по-бабьи округлой задницы вздрогнул. Вековой инстинкт мелкооптового торговца подсказал, что за порогом, кутаясь в ночь, стоит извечный враг всякого собственника — голодный двуногий зверь.
Армянин — или бог знает кто там был, Леха, как большинство москвичей особо не заморачивался, скопом окрестив всех кавказцев «черными», — заторможенно выпрямился и развернулся. В правой руке подрагивала грязная метелка. Левая прижалась к нервно вздрагивающему пузу.
Неизвестно, какой из своих кошмаров он рассчитывал увидеть, но и Лехиного вида ему хватило. Бледнолицый, на дрожащих ногах, с вытаращенными глазами, в которых плескалось отчаяние, этот звереныш был страшен именно своей слабостью. Такие не щадят, они грызутся не за добычу, а за жизнь.
Оплывшие щеки кавказца нервно дрогнули. В черных глазах на секунду всплыла воловья готовность к закланию. Левая рука отлепилась от бурдюка живота, скользнула на столешницу, сгребла что-то, Лешке не видимое. Судорожно выпросталась вперед, ткнулась хоботом ему в карман рубашки. Теплым рылом кулака мягко оттолкнула.
На всю улицу хлопнула дверь, лязгнул засов.
Леша ощутил в кармане твердый брусок сигаретной пачки.
Кавказец медведем заворочался в ларьке. Сначала по-бабьи причитал на своем языке, потом сквозь непонятный клекот и вздохи проклюнулись русские слова:
— Ай, я же тебе уже дал! Иди домой, парень. Мамой твоей заклинаю, иди! Не надо… Всем только хуже сделаешь! Пять детей кормлю… Маму вспомни и иди себе. Не надо здесь стоять. Уходи!
И Алексей пошел. И долго еще в глазах плавал отпечаток распахнутой двери.
В августе он поступил на юрфак. Возможно, из всей абитуры он знал, что выбор сделал от противного. «Нельзя», накрепко вбитое в голову, никогда не даст переступить через порог. Преступника из него не выйдет. Значит, Бог его сделал ментом.
«Но зачем тогда эти адовы круги? Семь лет псу под хвост. Зубрежка, тренировки, практика, зачеты и диплом, пьяная «прописка» в отделе, кураж и лямка службы. Зачем все? Чтобы опять оказаться с пустым брюхом и карманом у того же порога? Только уже не сопливым мальчишкой, получившим первый раз от жизни с носка под дых. А взрослым мужиком. Обученным, натасканным, сто раз испробованным в деле… Выжатым до последнего и выброшенным за ненадобностью. Как там этот клоун тебя окрестил? Ронин… Именно. Никому не нужный, ничего, кроме паскудного своего ремесла, не умеющий делать. Полное ничто».
Алексей еще крепче вдавил пальцы в веки.
Под веками на фоне сизой мути заплясали красные пиявки. Ломаясь и дергаясь, принялись вычерчивать такие же ломаные, угловатые линии. Раз за разом. Одно и тоже. Слово.
«Rugnarek», — прочитал Алексей.
И в голове вдруг сделалось пусто. Рой звенящих мыслей опал, испарился без следа.
Осталась только одна: «Свободен!».
Глава двенадцатая. Start killall
Стеклянный теремок магазина на перекрестке являл собой верстовой столб на пути к новому русскому капитализму. Для Алексея эта торговая точка давно стала маркером и символом происходящих с его родиной перемен.
Во времена робких кооперативных экспериментов на перекресток привезли и водрузили, как дот для обороны столицы, стальной короб киоска. О, чудо, работавшего по ночам! Правда, бравшего десятипроцентную наценку за столь невероятный для тогдашней Москвы сервис. Но это было так свежо, ново, демократично и, черт возьми, по-европейски, что дотообразный уродец быстро стал местной достопримечательностью.
Киоск, конструкции убогой и доморощенной, как «новое мышление» Горбачева, простоял с год. Однажды среди ночи он полыхнул Рейхстагом и простоял черным молчаливым укором бандитскому этапу накопления и перераспределения до позорного возвращения Горбачева из форосского отпуска. Ельцин, войдя во власть, медвежьей лапой дал отмашку брать, сколько заглотишь. Имел в виду суверенитет, но кому он нужен без капитала.
При Ельцине киоск отреставрировали, завезли гуманитарку, нацепили рукописную рекламку: «Покупаем ваучеры, доллары, золото и др.», и пошла свободная торговля. Периодически у киоска отмечалась следственно-оперативная группа, да подозрительно часто менялись владельцы. Но свободную торговлю было уже не остановить.
Потом пришел Лужков. Долгоруковской дланью смел стальных уродцев, сомнительных по виду и происхождению, как городские дворняги, и повелел строить стеклянные теремки. Полная лепота, благообразие и санитария оплачивались самими торгашами. Сопротивлявшихся и сабатировавших переход к цивилизованному рынку ловили на контрольных закупках или хватали за торговлю водкой без лицензии. Мэр, побывавший в целях обмена опытом на немецких пивных фестивалях, дал указание: «Чтобы было, как в европах: по одному магазину, сиречь — мини-маркету на восемьсот душ населения!». Работники столичной свободной торговли с непередаваемым кавказским акцентом ответили: «Будэт сдэалано!» И дали денег.
Теремок на перекрестке принадлежал бывшему бакинцу дяде Алику. Он был последним владельцем достопамятного киоска. Считалось, что накопленные трудовые он и вложил в санкционированное властями стеклянное чудо. Также считалось, что мудро управляя капиталом, он расширяет дело, пристраивая все новые прозрачные параллелепипеды к базовой пирамиде. В одной пристройке помещалось кафе-шашлычная, во второй торговали овощами, третья использовалась как склад.
Никого не настораживало, что в кафе, как на посту, сидит целый майор милиции. Считалось, что он родственник дяди Алика. Судя по характерной внешности, майор, действительно, был родом из солнечного Азербайджана. Но как, на каком киселе он, располневший и явно с высшим образованием, был родственником худому, неразговорчивому и малообразованному дяде Алику осталось тайной личной жизни. Общественное мнение умилялось даже тогда, рядом со стеклянным теремком сводный отряд родственников дяди Алика начал отстраивать нечто восточное из кирпича и бетона, постепенно приобретающее контуры будущего ресторана. По умолчанию считалось, что дядя Алик решил окончательно пустить корни в московскую землю, им же облагороженную.
Алексей, не верящий россказням теоретиков от экономики, осторожно навел справки у местных оперов. Получил вполне ожидаемый ответ: героин. Добрая сказка о трудяге-иммигранте, под сердобольной опекой властей торящем дорогу из чистильщика сапог в короли Уолл-стрит, разлетелась как дым от трубки Хасбулатова. И осталась кондовая, как обуглившаяся арматура киоска, реальность. Дядя Алик работал зиц-председателем Функом на точке по отмыву и освоению героиновых денег.
То ли пожелавшие остаться в тени покровители и акционеры решили не прокалываться на ценах, то ли дядя Алик в основном бизнесе доли не имел и кормился из кассы магазина, но ценники приятно удивляли. До отвисшей челюсти.
Алексей пробежался взглядом по полкам. Подумалось, что в горах случился неурожай мака, раз цены за месяц уперлись в потолок здравого смысла. Не любимая, но куримая Алексеем «Золотая Ява» стоила у дяди Алика на восемь рублей дороже, чем в среднем по Москве. И все равно пришлось брать. Дальше тянуть без никотиновой дозы было невмоготу. Но тратить еще хоть рубль из оставшихся восьми сотен Алексей не собирался.
Решил, что перекурив, потащится на оптовый рынок. Китайская вермишель по два двадцать спасла от голодной смерти не одну православную душу. На трех пачках в день, калорийно, перчено и сытно, можно продержаться бесконечно долго. До лучших времен, конечно не дотянуть, но до случайного заработка — вполне.
Новенькая продавщица, — то ли по причинам сексуального, то ли — конспиративного свойства, они тут надолго не задерживались — с унылой мордашкой потыкала пальцем в кассовый аппарат, оторвала выползший чек, прижала рублем сдачи и вместе с пачкой сигарет протянула Алексею.
— Следующий, — вялым голосом произнесла она.
Следующий за Алексеем боднул его тугим пузом в спину.
Алексей обернулся, приготовился сказать что-нибудь короткое, но емкое.
— Га, Леха! — радостно расплылся нетерпеливый гражданин. — Вот так встреча!
Алексей помедлил и ответил:
— Привет, Бандерас.
Лицезреть рядом с собой лоснящегося от пота и сала Бандераса, в миру — Степана Назаренко, в прошлом — бывшего опера, в настоящем — не пойми что, особой радости не доставило. Если призадуматься, то и вовсе примета — хуже бабы с пустым ведром.
Алексей отступил на шаг, уступая место. Бандерас тут же заполнил освободившееся пространство сотней кило сальных отложений.
— Красавица, «Святого источника» мне. Только без газов. Я от газов — того… Га-га! — затряс двойным подбородком Бандерас.
Первоначально Степана прозвали Бандерой, за хохляцкие корни и отвязанные манеры. Потом переквалифицировали в Бандерасы. Степа тренькал на гитаре, вот и вся аналогия с жгучим Антонио Бандерасом. Весьма далекий от латинской стильности и брутальной авантажности, Степа был обыкновенным жлобом в фуражке. Пока служил.
Ушел из органов подозрительно быстро и без особых причин. И органы, несмотря на вечный недокомплект, за Степу не цеплялись. Потом покатился слушок о темных делишках бывшего опера районного угро. Но подобное эхо по коридорам и курилкам гуляет всегда, стоит ушедшему боевому товарищу хлопнуть дверью.
На вольных хлебах Бандерас прописался в каком-то ЧОПе. Чем именно занимался — коммерческая тайна, на которую всем было наплевать. А потом, когда в ЧОП из райотдела перекочевала вся команда Бандераса, поползли слухи, частично подтвержденные оперативной информацией, что Бандерас окончательно оборзел и активно желает перейти в категорию «БСМ».
Якобы Бандерас и компания бывших оперов отметились в налетах на подпольные бордели. Ментовской развод шел по полной программе: контрольная закупка девочек, вышибленные двери, ксивы в нос, протоколы, сопли-слезы, склонение к получению взятки, благосклонное принятие оной, назначение сроков и размера последующих платежей.
Ничего удивительного, все так делают. Но то, что извинительно по безденежью сотрудникам милиции, то запрещено гражданам, не состоящим на службе в органах. А Степа уже не состоял. И ксива у них была одна на всех, и то — липовая. Только бланки протоколов настоящие. Да еще ментовская нахрапистость и показное служебное рвение. Так лох не сыграет.
После появления упорных слухов самые разумные из оперов старались о Бандерасе даже не упоминать. Кто из брезгливости, кто из осторожности.
Алексей проследил, как стольник из солидно пухлого кошелька Степана перекочевал в ладошку продавщицы, как не пересчитанная сдача комком была засунута в задний карман приличных, но широченных, как на слона шили, парусиновых штанов. Чтобы сунуть руку в карман, Степе пришлось отодвинуть плоскую сумку, болтающуюся на ремне. С такими ноутбуковскими сумками с умным видом дрейфуют по городу офисные мальчики.
Алексей отвел взгляд.
— Леха, айда шашлычка зажрем! — Степан присосался к бутылке. — Уф. Как мысль?
— На диете. Мяса нельзя, — ответил Алексей.
С одутловатого лица Бандераса сошло привычно наглое выражение, он как мог изобразил сочувствие.
— Слышь, Леха, тут слушок пошел, — пробормотал мокрыми губами Бандерас. — Ну, типа, тебя на улицу выкинули. Правда?
Алексей усмехнулся.
— Частично.
— В смысле?
— До асфальта я еще не долетел.
— А! Го-го-го! — затрясся Степан.
Хлопнул по плечу.
Алексей пошел к выходу. Степан, сопя, как самовар, пристроился следом.
На крылечке Алексей, кивнув дяде Алику, менявшему пакет в урне, приготовился водрузить на нос черные очки.
Но не успел. Острый лучик, сорвавшись с лобового стекла припаркованной в переулке машины, больно кольнул в глаза. На какой-то миг все подернулось красной пленкой. В голове что-то щелкнуло.
Степан, слоном скатившись со ступенек, что-то бормотал, обращаясь к Алексею.
— Не понял, что ты там бубнишь, Бандерас?
Дядя Алик предпочел удалиться из зоны слышимости. По каким-то своим каналам, он выяснил, кто такой по жизни Алексей. А кто Бандерас — видно невооруженным глазом.
Алексей спустился вниз, встал рядом. Роста они были примерно одного. Но Бандерасу лучше бы заниматься сумо, в дзюдо таких жировиков не держат.
— Говорю, может к нам в офис закатимся? — повторил Бандерас.
— У тебя уже и офис есть? — сыграл удивление Алексей.
— Он и сразу был, что мы — лохи несерьезные? Мы себе тут новый уже напутанили. Все там сейчас, Нинка, Джони, Карась, Леня. Свои ребята, что меньжуешься?
Бандерас переманил к себе всю банду из РОВД: Нинка служила дознавателем, Джони и Карась операми под началом Бандераса, а Леня Абрамов, покрутившись с год в ОБНОНе, ушел в адвокаты.
Ходили упорные слухи, что в РОВД они поставили на поток возбуждение-закрытие уголовных дел, за что и попросили их всех на выход.
Делалось все просто: по возбужденному делу, — допустим поножовщине с несмертельным исходом, — принимался совершенно левый гражданин, заведомо ни в чем не виновный; Нинка мурыжила его допросами, Джони и Карась склоняли к сотрудничеству со следствием и пачками носили изобличающие материалы; гражданин упаковывался в камеру, куда к нему приходил Леня Абрамов и популярно объяснял, что содержание под стражей до суда есть прямая путевка на зону, суд всегда учитывает сей факт, руководствуясь элементарной логикой: «За следствием сидел? Вот пусть и сидит дальше». Но наши гуманные законы предусматривают, что необходимость ареста нужно доказать в суде. Суд же у нас… Короче, пять тысяч долларов. Немаловажный факт: изначально имелись установочные данные о платежеспособности клиента.
Лох платил и выходил на свободу. Опера получали мешалкой за некачественную работу, обещали исправиться и к вечеру привозили настоящего виновного, который, скрипя пером и сердцем, писал явку с повинной. Все оставались довольны: начальство, суд, опера, адвокат и даже клиент, выплюнутый на волю мясорубкой правоохранительной системы.
Слухи о бригадном подряде стали циркулировать так настойчиво, что Бандераса чуть-чуть попрессовала служба собственной безопасности. Но кончилось все ничем. Бандерас сам уволился из органов, а следом потянулись и остальные подельники.
— В раю климат, в аду — приличное общество, — прошептал Алексей
— Что ты там все бормочешь? Поехали, за жизнь побазарим. Может, что и придумаем. Я на колесах. — Степан указал на приличного вида «фольксваген пассат».
Бизнес Бандераса явно процветал, а недобрые предчувствия его явно не мучали.
Алексей посмотрел на свое отражение в стеклах «фольксвагена».
Бледное вытянутое лицо, ромбики теней на скулах, бликующая антрацитом полоса очков, шрам плотно сжатых губ.
* * *
За мутным стеклом сидел человек с бледным вытянутым лицом. Шрам плотно сжатых губ, ромбики теней на скулах.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34