А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Она мгновенно просыпается и возвращается к действительности, как только ее мальчуган зажигает свет и спрашивает:
— Ну, как дела? Сумерничаешь, Овечка? Малыш не стучался?
— Нет. Еще нет. Между прочим, здравствуй, муженек.
— Здравствуй, женушка, Они целуются.
Он накрывает на стол, она возится у плиты. Несколько нерешительным голосом она говорит:
— Сегодня у нас треска с горчичным соусом. Такая дешевая попалась…
— Не возражаю, — отвечает он. — Иной раз я вовсе не прочь отведать рыбы.
— У тебя хорошее настроение, — говорит она. — Что, дело пошло на лад? Как подвигается рождественская торговля?
— Начинает помаленьку оживляться. Публика еще не раскачалась.
— Ты сегодня хорошо торговал?
— Да, сегодня мне повезло. Наторговал на пятьсот марок с лишним.
— Ты у них, наверное, лучший продавец.
— Нет, Овечка. Гейльбут лучше, Да и Вендт, пожалуй, мне не уступит. Только у нас опять будет что-то новое.
— Что именно? Уж наверное ничего хорошего.
— К нам назначили организатора. Он должен реорганизовать предприятие — навести экономию и все такое прочее — Ну, на вашем-то жалованье много не сэкономишь.
— Разве узнаешь, что у них на уме? Уж он что-нибудь да придумает. Лаш слыхал, будто ему положили три тысячи в месяц.
— Как? — изумляется Овечка. — Три тысячи в месяц — и это Мандель называет экономией?
— Не беспокойся, уж он окупит себя с лихвой, уж он что-нибудь да придумает.
— Но что? Что?
— Поговаривают, будто теперь и у нас каждому продавцу установят минимум: обязан продать на столько-то, а не сможешь — вылетай вон.
— Какая низость! А если покупатель не идет, если у него нет денег, если ему не нравится ваш товар? Это ни в какие ворота не лезет!
— Очень даже лезет, — отвечает Пиннеберг. — Они все словно с ума посходили. Это называется у них рационализацией, экономией: таким манером они хотят выявить неспособных. Какая ерунда! Взять, например, Лаша. Он человек мнительный, робкий, он заранее говорит, что если так сделают, если у него будут проверять чековую книжку и придется постоянно думать о том, выполнит ли он норму, — тогда он оробеет и вовсе ничего не продаст.
— Ну и что ж такого, — горячо возражает Овечка, — если он продаст меньше других, если ему не поспеть за всеми? Да кто они такие, чтоб из-за этого лишать человека заработка, места, всякой радости жизни? Выходит, кто послабее, тот уж и не дыши? Оценивать человека по тому, сколько штанов он может продать!
— Ну, брат, и разошлась же ты…— говорит Пиннеберг.
— Еще бы! Меня бесит не знаю как, когда я слышу такое.
— Но они-то говорят, что платят продавцу не за то, что он прекрасный человек, а как раз за то, что он продает много штанов.
— Это неправда, — говорит Овечка. — Это неправда, милый. Ведь они же хотят, чтобы у них служили порядочные люди. А на деле они так сейчас с нами обходятся, — начали-то с рабочих, а теперь дошла очередь и до нас, — что в конце концов все мы озвереем, и добром это для них не кончится, вот увидишь!
— Разумеется, не кончится, — соглашается Пиннеберг. — Среди нас и так уж большинство — нацисты.
— Благодарю покорно! — говорит Овечка. — Уж я-то знаю, за кого нам голосовать.
— За кого же? За коммунистов?
— Разумеется.
— Над этим мы еще поразмыслим, — говорит Пиннеберг. — Я и сам не прочь, да все как-то духу не наберусь. Пока мы более или менее устроены, особой необходимости в этом нет.
Овечка задумчиво смотрит на мужа.
— Ну, ладно, милый, — говорит она. — До следующих выборов еще успеем потолковать об этом.
Они встают из-за стола — с треской покончено, — и Овечка принимается быстро мыть тарелки, а муж вытирать их.
— Заходил к Путбрезе? — вдруг спрашивает Овечка. — Насчет квартирной платы?
— Заходил, — отвечает он. — Уплачено сполна.
— Тогда сразу же спрячь остальное.
— Хорошо, — отвечает он, открывает секретер, достает голубую вазу, лезет в карман, вынимает деньги из бумажника, заглядывает в вазу и озадаченно говорит: — Да ведь тут нет ни гроша.
— Нет, — твердо отвечает Овечка и глядит на мужа.
— Как же так? — недоумевает он. — Ведь должны же быть еще деньги! Не могли же они все выйти.
— А вот взяли и вышли, — говорит Овечка. — Вышли наши деньги. Вышли наши сбережения, и что мы получили по страхованию, тоже все вышло. Все профукали. Теперь мы должны обходиться одним твоим жалованьем.
Он не знает, что и подумать. Не может быть, чтобы Овечка, его Овечка, водила его за нос.
— Но ведь я только вчера или позавчера видел деньги в вазе. Ну конечно, была бумажка в пятьдесят марок и куча мелочи.
— Верно, сто марок еще оставалось, — уточняет Овечка.
— Куда же они девались? — спрашивает он.
— Так, никуда, — отвечает она.
— Послушай…— вспыхивает он вдруг. — Что ты купила на эти деньги, черт побери! Да говори же наконец!
— Ничего, — отвечает она и, когда он уже готов взорваться: — Неужели ты не понимаешь, мальчуган, что я отложила, спрятала их, они для нас больше не существуют? Теперь мы должны обходиться одним твоим жалованьем.
— Но зачем прятать? Если решим не трогать, стало быть, и не тронем.
— Нет, так у нас не выйдет.
— Ну, не скажи.
— Видишь ли, милый, мы все время собирались жить на одно твое жалованье и даже откладывать на черный день. Но много ли мы отложили? Мы истратили даже то, что получили сверх твоего заработка.
— В самом деле…— задумывается он. — Как же так? И ведь мы как будто не роскошествовали…
— Верно, — отвечает она. — Но, пока мы женихались, мы много разъезжали, да и в развлечениях себе не отказывали.
— А еще этот стервец Сезам — содрал с нас пятнадцать марок! Никогда ему этого не забуду.
— А еще свадьба, — подхватывает Овечка, она тоже денег стоила.
— А еще первые покупки: кастрюли, ножи, вилки, щетки, постельное белье, одеяло и подушки для меня…
— А еще загородные прогулки — их тоже было немало.
— А еще переезд в Берлин.
— Да, а еще…— она нерешительно умолкает.
— …туалет, — мужественно договаривает он.
— И приданое для Малыша.
— И кроватка для него.
— И все же у нас еще осталось сто марок! — торжествующе заканчивает она.
— Ну вот, видишь, — говорит он, очень довольный, — сколько всего мы получили за эти деньги. И нечего тебе ныть.
— Ладно, — говорит она, и совсем другим тоном: — Получить-то получили, но ведь, собственно говоря, многое следовало сделать, не трогая сбережений. Послушай, милый, с твоей стороны было очень великодушно, что ты не определил мне сумму на хозяйство и я могла свободно запускать руку в голубую вазу. Но это приучило меня к беспечности, и я иной раз лазила туда без всякой необходимости. Вот хотя бы в прошлом месяце, на новоселье, прекрасно можно было обойтись без шницелей и мозельского…
— Мозельское стоило всего марку. Если отказываться от всяких удовольствий…
— Зачем же от всяких, нужно искать такие, которые ничего не стоят.
— Таких не бывает, — возражает он. — За все, что доставляет удовольствие, надо платить. Захотел прогуляться за город — плати! Захотел послушать музыку — плати! За все надо платить, бесплатного ничего нет…
— Видишь ли, я думала… ну, скажем, музеи…— начинает она и осекается. — Нет, что и говорить, нельзя же все время ходить по музеям, да мы в этом ничего и не смыслим! А что и вправду стоит посмотреть, того-то мы и не увидим. Но так или иначе надо выкручиваться, и вот я записала, сколько чего нам нужно в месяц. Показать?
— Ну, покажи.
— А не рассердишься?
— Зачем же сердиться? Вероятно, ты права. Я не умею обращаться с деньгами.
— Я тоже, — говорит она. — Вот мы и должны научиться. Она показывает ему свои записи. Он начинает читать, и лицо его все более светлеет.
— «Месячный бюджет…» — очень хорошо, Овечка…— «Ни под каким видом не должен быть превышен» — клянусь.
— Не клянись раньше времени, — предостерегает она. Он быстро пробегает глазами начало.
— По статье «Питание» возражений нет. Ты уже пробовала выдерживать смету?
— Да, последнее время я все записывала.
— Мясо, — читает он. — Двенадцать марок. Не жирно будет?
— Милый, — говорит она, — ведь это всего по сорок пфеннигов в день на двоих, куда меньше того, что за последнее время доставалось тебе одному. Теперь по меньшей мере два дня в неделю придется обходиться без мяса.
— И что тогда есть? — тревожно спрашивает он.
— Что угодно. Маринованную чечевицу. Макароны. Всякие каши-малаши.
— О господи, — вырывается у него и, заметив ее движение:— Я все отлично понимаю, Овечка. Только не говори заранее, когда вздумаешь сготовить что-нибудь такое, это может отбить всякую охоту идти домой.
Она огорченно надувает губки, но тут же спохватывается.
— Хорошо, — говорит она. — Постараюсь, чтобы постных дней было как можно меньше. Только… если другой раз я сготовлю не особенно вкусно, не делай такой кислой мины. Мне самой делается кисло, когда киснешь ты, а что это будет за жизнь, если мы оба закиснем!
— Кис-кис! — зовет он, — Кис-кис, пойди ко мне! Ах ты моя кисанька, моя славная киска, пойди ко мне, помурлычь немножко»
Она ластится к нему, млеет от блаженства, но потом все-таки отстраняется.
— Нет, не сейчас, милый. Сперва дочитай до конца. А то у меня душа не на месте. Да и вообще…
— Что вообще? — удивленно спрашивает он.
— Так. Ничего. Это я просто так. Потом скажу. Еще успеется. Однако он не на шутку встревожен.
— О чем ты? Тебе больше не хочется?
— Милый, — отвечает она. — Милый, не говори глупостей. Не хочется. Ты же сам знаешь.
— Но ведь как раз это ты имела в виду? — допытывается он.
— Нет, я имела в виду совсем другое, — оправдывается она. — В книге, — она бросает взгляд на секретер, — в книге сказано, что в последнее время от этого лучше воздерживаться. Что и матери этого не хочется, и для ребенка нехорошо. Но пока…— Она делает паузу. — …Пока мне еще хочется.
— И долго так? — недоверчиво спрашивает он.
— Не знаю. Месяца полтора-два.
Он бросает на нее уничтожающий взгляд, берет с секретера книгу.
— Ах, оставь, — вскрикивает она. — До этого еще далеко. Но он уже нашел нужное место.
— По крайней мере три месяца, — говорит он, вконец уничтоженный.
— Ну ничего, — говорит она, — Кажется, у меня это наступит позже, чем у других. Во всяком случае, сейчас еще не так. А ну, закрой эту глупую книгу.
Но он продолжает читать. Брови его высоко вздернуты, лоб наморщен от изумления.
— Потом ведь тоже придется воздерживаться, — озадаченно говорит он. — Первые два месяца кормления, выходит, два с половиной месяца, да еще два — всего четыре с половиной. Ну, скажи на милость, стоило ли жениться?
Улыбаясь, она смотрит на него и не отвечает. Он тоже начинает смеяться.
— Господи боже, — вздыхает он, — час от часу не легче! Я о таком и думать не мог! Так вот он каков, этот Малыш, вот он с чего начинает. — Пиннеберг уже улыбается. — Ничего себе ребеночек. Оттирает отца от кормушки!
Она смеется.
— Погоди, тебе еще очень многое придется узнать.
— Как все-таки хорошо быть в курсе дела. — Он, улыбаясь, смотрит на нее. — Отныне, фрау Пиннеберг, переходим на ресурсо-сберегающее хозяйствование.
— Не возражаю, — отвечает она. — Только сначала просмотри бюджет до конца, а то не получится ресурсосберегающего хозяйствования.
— Согласен, — отвечает он. — А это что такое — «средства для чистки»?
— Ну, там, мыло, зубная паста, бритвы, бензин. Сюда же относится и стрижка.
— Стрижка? Отлично, детка. Одежда и белье — десять марок… Что-то непохоже, чтобы мы в скором времени пополнили свой гардероб.
— Но ведь есть еще те восемь марок, что отведены на покупку новых вещей. Конечно, без обуви тоже не проживешь. Я рассчитываю хотя бы раз в два года покупать тебе новый костюм и раз в три года — зимнее пальто кому-нибудь из нас.
— Шикарно, шикарно, — говорит он. — Три марки на сигареты — это очень великодушно с твоей стороны.
— Три штуки, на три пфеннига в день, — говорит она. — Не запищишь?
— Ничего, обойдусь. А это что такое? Три марки на развлечения? Как же ты думаешь развлекаться на три марки в месяц?
Ходить в кино?
— Пока никак, — отвечает она. — Я вот о чем думаю, милый. Мне хочется разок, хотя бы разок в жизни повеселиться по-настоящему, как богатые. Чтобы тратить деньги, не думая.
— На три марки?
— Мы будем откладывать их из месяца в месяц. И когда накопится изрядная сумма, этак марок двадцать — тридцать, мы как следует повеселимся.
Он смотрит на нее испытующе, вид у него чуть-чуть грустный.
— Раз в год? — спрашивает он. Но она ничего не замечает.
— Да, по мне, хотя бы и раз в год. Чем больше накопится, тем лучше. Зато уж потом мы протрем глазки денежкам. Гульнем напропалую.
— Странно, — говорит он. — Вот не думал, что ты находишь вкус в подобных вещах.
— А что тут странного? — спрашивает она. — Ведь это же так понятно. Я ни разу в жизни не испытала ничего подобного. Тебе-то что, ты уже все знаешь по своей холостяцкой жизни.
— Да, ты права, — медленно произносит он и умолкает. Затем вдруг яростно хлопает рукой по столу. — Ах, чтоб меня черти съели!
— Что с тобой? — спрашивает она. — Что случилось, милый?
— Ничего, — говорит он с легкой досадой. — Иной раз посмотришь, как все на свете устроено, и кажется, лопнешь со злости.
— Ты думаешь о других? Бог с ними. Им их деньги все равно ничего не дают. А теперь подпиши, миленький, что не будешь выходить из бюджета.
Он берет ручку и ставит свою подпись.

ЕЛКА С ОДЕКОЛОНОМ И МАТЬ ДВОИХ ДЕТЕЙ. ГЕЙЛЬБУТ ГОВОРИТ: «ВЫ ОТВАЖНЫЕ ЛЮДИ». ЧТО, МЫ И ВПРАВДУ ОТВАЖНЫЕ ЛЮДИ?
Рождество пришло и ушло — тихое, скромное Рождество с елкой в горшке, галстуком, верхней рубашкой и парой гамаш для мальчугана, с бандажом и флаконом одеколона для Овечки.
— Не хочу, чтобы у тебя отвис живот, — заявил он. — Хочу, чтобы моя жена сохранила красоту.
— В будущем году Малыш уже увидит елку, — сказала Овечка.
Однако елка здорово воняла — уже к сочельнику на нее пришлось извести весь одеколон.
Когда беден, все осложняется. Елку в горшке придумала Овечка: она хотела вырастить ее, весной пересадить. На будущий год, думалось ей, елку увидит Малыш, и так, становясь все больше, все пышнее, елка будет расти наперегонки с Малышом, вместе с ним встречать Рождество за Рождеством, — их первая и единственная елка. Так ей думалось.
Под праздники Овечка выставила елку на крышу кинотеатра. И тут, бог весть каким образом, о ней пронюхала кошка. До этого Овечка и знать не знала, что здесь водятся кошки, но они здесь водились, — Овечка обнаружила их следы в набитом землею горшке, когда взялась наряжать елку, и следы эти были весьма духовиты. Овечка выбросила из горшка все, что там было, выскребла и вымыла его, но это не помогло, — муж, как только окончилась торжественная часть с поцелуями, заглядываньем в глаза и осмотром подарков, сказал:
— Слушай, как странно она пахнет!
Овечка объяснила, в чем дело. Пиннеберг расхохотался.
— Ну, это легко поправить!
И, открыв флакон с одеколоном, спрыснул горшок.
Увы! В тот вечер ему пришлось без конца спрыскивать его: кошка на время замирала, но всякий раз победоносно воскресала к новой жизни. Флакон опустел, кошка воняла. В конце концов, еще в сочельник, елку пришлось выставить за дверь. С кошкой решительно не было сладу.
В первый же свободный от работы день Пиннеберг ранехонько вышел из дому и тайком набрал в Малом Тиргартене садовой земли. Елку пересадили. Но, во-первых, от нее по-прежнему воняло, а во-вторых, обнаружилось, что это вовсе не елка, выращенная в горшке, а черт знает что, садовник обрубил ей корни, чтобы только сунуть ее в горшок. Короче говоря, елки хватило бы лишь на две недели.
— Такие, как мы, всегда влипают, — сказал Пиннеберг и был почти готов признать это в порядке вещей.
— Ну, не всегда, — возразила Овечка.
— Например?
— Например, когда я нашла тебя.
В остальном декабрь прошел благополучно. Несмотря на рождественские праздники, Пиннеберги не превысили бюджет. Они не помнили себя от радости. «Стало быть, и это мы можем! Вот видишь! Несмотря на Рождество!»
И они строили планы, на что истратить в ближайшие месяцы свои сбережения.
Зато январь был унылый, мрачный, гнетущий. В декабре господин Шпанфус, новый «организатор» фирмы Мандель, еще только принюхивался к постановке дела, в январе он развил кипучую деятельность. Для каждого продавца была установлена норма выручки — в отделе мужского готового платья в размере двадцатикратного месячного оклада. Господин Шпанфус произнес по этому поводу небольшую изящную речь. Дескать, это делается исключительно в интересах самих служащих, теперь каждый с математической точностью будет знать, что оценен по заслугам. «Всякому подхалимству, угодничанью и подрывающему моральные устои искательству перед начальниками отныне будет положен конец! — провозгласил господин Шпанфус. — Дайте мне вашу чековую книжку — и я скажу, кто вы такой!»
Подчиненные слушали его с серьезными лицами; возможно, близкие друзья и рискнули обменяться замечаниями по поводу этого спича, но открыто никто ничего не сказал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37