А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он попытался ползти и перекатываться одновременно; его руки и ноги двигались совершенно нелепо и как-то независимо от остального тела. Наконец, перевернув по дороге бутылку с виски, из которой полилось на пол ее содержимое, он дотащил себя до камина, где замер бесформенной грудой, издавая стоны и вскрикивая, словно от сильной боли. У меня от этих криков кровь стыла в жилах. Женщина, жалобно всхлипывая, поползла на коленях вслед за Дивни. Склонившись над ним, она стала сквозь слезы бормотать какие-то успокаивающие слова, а он в ответ разразился рыданиями. Он говорил что-то некими обрывками — это был бред умирающего, но кое-какие слова складывались в смысл. Они касались меня — Дивни просил меня уйти, он говорил, что меня нет, что я не существую; он говорил, что я умер; он говорил, что в большом доме, куда он меня отправил за черным ящичком, под половицей он вместо ящичка положил бомбу, мину, и что, когда я к ней прикоснулся, она взорвалась, и что он, с того места, где я его оставил сидящим на заборе, видел, как дом взлетел на воздух. Ты умер, повторял он, ты давно умер. Он кричал благим матом и требовал, чтобы я уходил, чтобы я оставил его в покое. Он визжал и вопил: ты умер, ты умер, ты умер шестнадцать лет назад!
— Господи помилуй! Он умирает! — воскликнула женщина, заливаясь слезами.
Трудно сказать, удивило ли меня то, что сказал Дивни. Я даже затруднился бы сказать, поверил ли я его словам. В голове у меня сделалось как-то легко, светло и словно бы бело. Я долго стоял на одном и том же месте без движения и без мыслей. А потом мне показалось, что я вообще зашел не в свой дом, а две фигуры, распростертые на полу, показались мне совсем незнакомыми людьми, которые почему-то стенали, и рыдали, и причитали.
— Он умирает, он умирает, — подвывала женщина.
Сквозь открытую дверь задувал холодный, пронизывающий ветер, и огонек масляной лампы пугливо прыгал и колебался. И я решил, что пришло время мне уходить. Повернулся и поковылял к двери. Выйдя наружу, я обошел дом вокруг, но возле парадной двери не обнаружил своего велосипеда. Велосипед исчез. Поисками его мне почему-то не захотелось заниматься. Я отправился к дороге, прочь от дома, и, добравшись до нее, повернул налево. Ночь уже прошла, скончалась, и на ее останках забрезжил рассвет, принесший с собой резкий, хлесткий ветер. Небо окрасилось в сероватые тона и предвещало что-то недоброе. На западе громоздились черные рассерженные тучи. Тучи вздувались, вспухали, перенасытившись и перенаглотавшись той мерзости, которую они готовились изрыгнуть назад на землю, чтобы потопить в ней всю ее безотрадность. Я чувствовал себя печальным, пустым и начисто лишенным каких бы то ни было мыслей. У деревьев, стоявших вдоль дороги, в свое время срезали верхушки, и теперь множество выросших на срезе и почему-то безлиственных ветвей уныло раскачивалось на ветру. Высокие травы у дороги выглядели грубыми и гадкими. Чуть подальше от дороги, с обеих сторон ее, начинались болота и заболоченные низины, простиравшиеся вдаль насколько хватал глаз. Небо по оттенку сделалось похожим на лицо смертельно бледного человека.
Ноги мои несли мое почти бесчувственное тело вперед, миля за милей, дорога оставалась все такой же неровной, ухабистой и унылой. В голове гудело совершеннейшей пустотой. Я не мог припомнить, кто я, где я и зачем вообще существую на этой земле. Мною владело чувство одинокости, покинутости и заброшенности, но при этом меня совершенно не заботило то, что произойдет со мной дальше. Глаза моего разума были широко раскрыты, но ничего не видели — мозг мой был пуст.
Однако в какой-то момент я обнаружил, что мое собственное существование представляет для меня некоторый интерес, и стал обращать внимание на то, что меня окружало. Когда я подошел к повороту дороги, почти сразу за ним передо мной открылось поразительное зрелище. Метрах в ста от дороги я увидел дом, который вызвал у меня недоумение и даже замешательство. Он выглядел нарисованным, словно на придорожной рекламе, причем нарисованным неубедительно, неверно и вообще из рук вон плохо. Казалось, что у дома начисто отсутствует третье измерение — глубина. Высота есть, ширина — также, а вот глубины нет. Такое изображение не могло бы обмануть и ребенка — даже несмышленое дитя не поверило бы в то, что перед ним настоящий дом, а не плохо нарисованная картинка. Но не эта неумелость так поразила меня — в конце концов я и раньше видывал предостаточное количество плохо нарисованной рекламы, словно на потеху выставленной у дороги. Привело меня в крайнее недоумение совсем другое: я был уверен неизвестно откуда взявшейся во мне уверенностью, что передо мной именно тот дом, который я ищу. Не сомневался я и в том, что внутри этой плоской, неумелой конструкции кто-то находится. Но никогда ранее глазам моим не доводилось созерцать что-то более противоестественное и гадкое. Мой взгляд в полной растерянности ползал по этому, с позволения сказать, дому, и чем пристальнее я всматривался, тем больше убеждался в том, что дом совершенно плоский — как лист бумаги. Но если у дома имеется лишь ширина и высота, но нет глубины, то какой прок от такого дома? Наружность этого, с позволения сказать, дома оказалась величайшей и пренеприятнейшей неожиданностью в моей жизни.
Но я продолжал идти вперед, хотя и помедленнее, чем раньше. По мере того как я приближался, дом, казалось, менял свой облик. Поначалу он вообще перестал быть похожим даже на приближенное подобие человеческого жилища — его очертания потеряли четкость, и он выглядел так, словно я смотрел на него сквозь волнующуюся воду, по поверхности которой пошла рябь. Когда очертания снова приобрели ясность, я увидел, что за фасадом у дома все-таки есть некоторое пространство, уходящее в глубину, в котором, вероятно, могли бы разместиться кое-какие комнаты. Всматриваясь в постоянно меняющуюся наружность дома, я неожиданно с недоумением осознал, что вижу как бы одновременно и переднюю, и заднюю часть дома, но не вижу никакой боковой стороны. Тогда я решил, что дом, наверное, треугольный и вершина одного из углов обращена ко мне. Когда до дому оставалось не больше десятка метров, я заметил окошко, которого я раньше не видел, — оно было размещено под таким углом, что это навело меня на мысль о наличии у дома, по крайней мере, одной боковой стороны. Дом отбрасывал вполне обычную тень, как и положено любому нормальному дому в солнечный день, но когда я вошел в эту тень, от неизъяснимого страха и непонятного напряжения, вдруг охвативших меня, пересохло во рту и по телу пробежала дрожь.
С близкого расстояния дом производил вполне заурядное впечатление, если не считать его необычной белизны и полной застылости. Дом подавлял и пугал. Вся природа вокруг, весь мир — все потеряло свое самостоятельное значение, все теперь существовало лишь затем, чтобы служить дому как бы рамой, обрамлять его, придавать ему важность, значительность и вещественность, благодаря которым я, со своими примитивными пятью чувствами, мог отыскать его и притвориться, что понимаю, почему он таков, каков он есть, и зачем он здесь стоит. Подняв голову, я увидел над дверью герб и понял, что передо мной полицейский участок. Таких полицейских участков я от роду не видывал.
Я остановился так резко, словно уперся в невидимую стену, — я услышал шаги позади себя, тяжелые шаги на дороге, спешащие по направлению ко мне. Я не оглянулся, я просто продолжал неподвижно стоять метрах в десяти от полицейского участка, ожидая приближения того, чьи шаги слышал. Звук шагов становился все громче и громче, а шаги становились все тяжелее и тяжелее. Наконец шаги затихли рядом со мной. Я слегка повернул голову и краем глаза увидел Джона Дивни. Не обменявшись ни словом, не посмотрев как следует друг на друга, мы двинулись, шагая нога в ногу, к дому. Войдя вовнутрь, мы увидели в небольшой, чисто выбеленной комнатке полицейского невероятных размеров, стоящего к нам спиной. Даже спина его показалась необычной. Полицейский стоял рядом с конторкой перед зеркалом, висевшим на стене. По отражению в зеркале было видно, что он, широко раскрыв рот, что-то в нем высматривает.
— Мои зубы, ох, мои зубы, — услышали мы; полицейский проговорил это как-то отрешенно и весьма тихо. — Почти все болезни от зубов.
Его лицо, когда он повернулся к нам, повергло нас в изумление — до того оно было невероятно оплывшим, красным и широченным. Голова, словно раздавив шею, сидела на плечах неловко, как мешок с мукой; жировые складки подминали под себя ворот форменной рубашки. Нижняя часть лица была скрыта оттопыренными, невероятных размеров рыжими усами, торчавшими в стороны, будто щупальца какого-то невиданного животного. Его пухлые розовые щеки, подпиравшие глаза валиками жиру снизу, и растущие свирепыми пучками брови, нависавшие над глазами сверху, почти напрочь их скрывали. Полицейский тяжело, всеми своими телесами, вдвинулся за конторку. Мы с Дивни, смиренно прошествовав от двери, приблизились к конторке с другой стороны. Теперь мы стояли лицом к лицу.
— Вы по поводу велосипеда? — вдруг спросил полицейский.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31