А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Смачно рыгнув напоследок, Белкула радостно отправляет­ся восвояси. Братья же падают в изнеможении, члены их хо­лодеют, и все вожделение съеживается, истощенное и печаль­ное, до размеров лесной земляники.

О пасторальных усладах; похвала учености
По прошествии месяца после истории с похищением Кор­нелиус Фахс берет Белкулу на ферму молочницей. Коровы-пе­струшки такие теплые, их так приятно гладить. У них флегматичные морды и мокрые носы, они постоянно жуют жвачку и задумчиво смотрят на Белкулу из-под длинных черных ресниц. Их тяжелые вымена, набухшие молоком, все в темных прожил­ках вен. Белкула доит коров на зеленом лугу, тугие струи моло­ка бьют в ведро, и их журчание похоже на звон цикад.
Надо ли удивляться тому, что в таком окружении томле­ние плоти лишь прирастает? Каждой твари земной положен Природой свой ограниченный срок для любовных игрищ – звери и птицы сходятся в пары лишь в брачный сезон, – но в дщерях человеческих похоть горит неугасимым огнем. Даже во время месячных кровотечений (а это, скажу я вам, не течения, а потоки, как разливы великой реки в далекой стране фараонов) Белкула не может умерить свои аппетиты. Сыновья достопочтенного Фахса соперничают за ее благосклонность, пусть даже их жаркие взгляды малость подпорчены ярко вы­раженным косоглазием, унаследованным от батюшки. Осталь­ные молочницы, которые прежде ходили такие гордые своими прелестями и достоинствами (пышная попка, сексапильный неправильный прикус), теперь ходят злые, кипя возмущени­ем. Даже племенной бык бесится у себя в загоне, когда мимо проходит Белкула – приворотное зелье буквально сочится из всех ее пор. Он ревет, как безумный, и роет землю копытом, и пытается выбить ворота лбом, и падает, оглушенный.
Однажды утром Белкуле дают поручение отнести молоко покупателю на дом. Обычно молочницы этим не занимаются, но работники на ферме уже невменяемы от похоти и совершенно нетрудоспособны, и госпожа Фахс решает, что надо хотя бы на время избавиться от заразы.
И вот через час после рассвета Белкула приходит в дом Пи­тера Сивухи – личного друга оксфордского Эрудита, автора бест­селлера «”Диалоги” Платона для начинающих» (продано двадцать восемь экземпляров), – который работает у себя в кабинете. За­видев у двери молочницу, он надевает ермолку (каковая, однако, не красит его в глазах слабого пола: плешь – она плешь и есть, скрывай ее, не скрывай) и спешит ей на помощь. Белкула с радостью избавляется от ведра и забирает монету, которую Питер Сивуха медленно вкладывает ей в ладонь. При этом он что-то пытается говорить, быстро-быстро, обрушивая на девицу лавину ученых слов, не поддающихся пониманию. Белкула решает, что перед ней – иностранец, и разворачивается, чтобы уйти. Уче­ный же муж – не в силах сдержать свое умственное набухание – приглашает очаровательную немую в дом.
– Для меня это проблема научная – восстановить ей ора­цию, то есть речь, – объяснил он позднее чете Моленееров, каковые сидели, как истуканы, над тарелками с ржаным хле­бом, слегка ошалелые и польщенные вниманием самого Пите­ра Сивухи, человека большой учености. – Смею со всей ответ­ственностью заявить, что под неустанным моим наблюдением она будет экспрессионировать – и даже кантабилировать – уже через несколько месяцев.
Питер Сивуха особенно подчеркнул, что не ждет никакой компенсации (то есть вознаграждения, если перевести много­мудрые речи ученого мужа на простой разговорный язык) за свои труды. Помочь невинной душе – это само по себе награ­да. Так что Моленееры, пусть и с большой неохотой, отпусти­ли дочь, и Белкулу буквально за руку увели к Знаниям. Кстати скажу, что рука уводящего была липкой от пота.
На протяжении полугода подвергалась Белкула суровым урокам (за исключением тех минут, когда ей удавалось сбе­жать на свидания с парнями), ибо учение не забава, но тяжкий труд. С поистине безграничным терпением Питер Сивуха тре­нировал ее голосовые связки; он прижимался губами к ее гу­бам, стимулируя четкое произношение, и мял ее мягкую грудь в плане дыхательных упражнений. Но все его эксперименты закончились неудачей.
«Ее простая, бесхитростная душа не запятнана искушенно­стью, – отмечал Питер Сивуха в письме Эрудиту в Англию. – Она чиста и неиспорченна, и ей не знакомо томление амурное».
На Очищение Девы Марии (или на праздник свечей, как его еще называют) он обручился с Белкулой.

О том, как Белкула обрела речь
В порыве внезапной поздней любви Питер Сивуха приду­мал особый язык жестов для своей будущей супруги. Как толь­ко Белкула научилась здороваться, извиняться и выражать опасение, а свежее ли масло подали к обеду, он пригласил людей, дабы продемонстрировать «ручной жестовый метод Сивухи». Но где пройдет это собрание? Где же еще, как не в доме Освольта ван Тошнилы, преуспевающего торговца, ко­торый ради престижа согласен нести расходы на гостеприим­ство. Итак, уважаемые господа и дамы проходят в зал, где вы­чурный фамильный герб (приобретенный буквально на днях) сразу же обращает на себя внимание.
Открывается боковая дверь, и Питер Сивуха, такой солид­ный в своей черной ученой мантии, представляет патронам свою будущую невесту. Это немного напоминает торги: все внимательно разглядывают Белкулу, чуть ли не заглядывают ей в рот, и восхищаются ее статью, мастью и крупом, ее лос­нящейся гривой и здоровыми, крепкими зубами – все уже и забыли, по какому поводу их собрали. Белкула, довольная все­общим вниманием, сияет в девственной парче.
– Благородственные господа, – говорит Питер Сивуха, – я буду переводить для вас на язык слов жестикулярный кол­локвиум моей пациентки.
Поначалу все идет хорошо. Питер Сивуха задает Белкуле вопросы, справляется о ее здоровье, интересуется, как у нее настроение, и в ответ она месит и щиплет воздух. (Да-да, благо­родные господа, она меня понимает, и я понимаю ее.) Питер Сивуха хочет услышать от пациентки хвалебное слово в адрес своей методы. (Она говорит, что очень мне благодарна.) А как она оказалась здесь, перед этими благородными господами?
На этот вопрос Белкула отвечает весьма обстоятельно и подробно. С самого начала.
Когда до Питера Сивухи доходит, что именно он перево­дит, уже поздно идти на попятный, и не в его силах остано­вить поток слов, который так долго не мог найти выхода. Пат­роны внимают рассказу с отвисшими челюстями, Белкула же повествует о кабанихе, о своре гончих, о мельнице на пруду, о святой воде и о плясках на берегу реки. У нее очень хорошая память, и у людской молвы память не хуже. Питеру Сивухе, в котором стыд борется с чувством долга, а приличия и благо­пристойность – с похотью, ничего другого не остается, как только жениться, дабы бедняжка обрела доброе имя.
Собственно, к этому он и стремился.

О том, как Белкула, узнав одно весьма важное обстоятельство, сбегает от алтаря, сверкнув голыми сиськами
Вечером накануне свадьбы наша Белкула сидит на кухне в родительском доме, и Фанни Моленеер наставляет дочь, но все эти рассказы об обязанностях жены не отбивают у дочки охоту к замужеству – в конце концов ее мать что-то не прояв­ляет той смиренной покорности, которая, по ее же словам, пристала приличной замужней женщине.
И кто бы, вы думали, оборвал это древнее ритуальное дей­ство под названием «мать выдает дочку замуж: последние на­ставления на кухне в родительском доме»? Не кто иной, как Мартин Болерхкс, крестный отец невесты. Лицо – все в поту, глаза налиты пивом, он отказывается от угощения и не хочет даже присесть. Он мнется, дрожит и качается, словно канато­ходец на туго натянутой проволоке, который не может сдви­нуться с места – ни вперед, ни назад. Слова поднимаются к горлу, как желчь, и изливаются наружу.
– Белкула, ты должна знать, потому что сейчас ты выхо­дишь замуж, и когда-нибудь ты все равно бы узнала, то есть мне заплатили, чтобы я молчал, а потом, когда ты появилась, никто и не догадался, что это ты, а я думал, что ты умерла, она мне так и сказала, родилась мертвой, но теперь… ты не… про­сти меня, Господи… я твой настоящий отец…
Сказав эти слова, Мартин Болерхкс оседает в углу, и ему к носу подносят бутылку с уксусом за неимением нюхательных солей. Фанни с Белкулой обмахивают Мартина полотенцем и кое-как приводят его в чувство. Они обе льстятся к нему, желая вызнать подробности. Мартин рассказывает, что давным-дав­но, много лет назад, Освольт ван Тошнила заплатил ему за мол­чание немалые деньги. За молчание о чем? – удивился Мартин тогда, но купец выдрал его за уши и сказал, что он сам знает прекрасно о чем. Так что Мартин взял деньги, тем более что это не самое сложное дело: молчать о чем-то, чего ты не зна­ешь. Но только все эти годы у него свербило в ушах и яйцах, прошу прощения за убогость речи. Что эта за страшная тайна, которую он должен был сохранить? В общем, Мартин серьезно задумался, как говорится, наморщил ум, а тут еще и Хильдегард поспешно уехала в неизвестные дали, так что кое-какие догад­ки у парня были, и он пошел с ними к Освольту, и тот сообщил ему, что ребенок родился мертвым, а Хильдегард повинилась на исповеди в своих грехах и отбыла в изгнание на остров Как-бишь-его, где-то у датского побережья. А потом этот умник – прошу прощения – доктор Сивуха научил Белкулу разговари­вать руками, и уж она заговорила… а слухи в нашем поселке распространяются быстро, дошли они и до таверны, где Мар­тин Болерхкс сидел – мирно пил пиво, и, скажем прямо, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить что к чему.
Лицо у Белкулы пылает, кровь ее медленно закипает но­вым, доселе неведомым ей желанием. Девица не спит всю ночь, слушает, как бурлит в жилах кровь – ее родители тоже не спят, тревожатся и волнуются перед свадьбой. Утром в церкви, скрывая глаза под фатой, Белкула смотрит на лица: красная рожа деда, бледная физиономия отца, прыщи на лице у приемной матушки, напряженное выражение в глазах у при­емного батюшки, и лицо жениха – как беленая мелом маска. Белкула уже не та женщина, какой была еще вчера, за исключением одной характерной детали: она сбегает от алтаря, бес­стыже сверкнув полуголыми сиськами в сторону Тела Христо­ва и луноликой, даже не полу-, а полностью голой задницей – в сторону ошарашенной паствы.
Еще ночью она поклялась себе, что разыщет свою настоя­щую мать, и когда в траве неподалеку от церкви обнаружили брошенную фату, сама Белкула была уже далеко.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
КНИГА ВТОРАЯ

О приключениях в дороге и о фламандском гостеприимстве
Больше нигде в христианском мире (и это есть непреложный факт) не найдет путник более короткой дороги и более скучного путешествия, небогатого на события, чем по болотам и топям нашего «нижнего» края. Белкула, путешествуя в одиночестве, оказалась не в самом выгодном положении: у нее нет ни быстро­го коня, способного умчать от опасности, ни вооруженной охра­ны, чтобы спасти ее от вероятных превратностей, поджидающих одинокую странницу на пути. Прибавьте к тому еще то очень значимое обстоятельство, что Белкула – самая пышная и желан­ная из всех женщин, которые когда-либо попадали в поле зре­ния разбойников-вырожденцев и изголодавшихся лесорубов, в общем, с учетом всего вышесказанного, можно было бы ожи­дать, что наша история завершится весьма плачевно.
Но вы, благородные господа, уже кое-что знаете о Белкуле и поэтому не станете впадать в отчаяние в самом начале гла– вы. Сама же Белкула – глубинный инстинкт гонит ее на се­вер, она не умеет читать путь по звездам и по движению солн­ца на небе, она просто идет вперед – не осознает опасности. Есть в ней что-то такое загадочное и волшебное, и большин­ство ражих головорезов с большой дороги не решаются к ней подступиться, а лишь смотрят ей вслед с непонятной тоской (теребя свои детородные члены). Ибо, хотя она будит неудер­жимую похоть в мужских причиндалах – и сотни мужчин из­нывают по ней, даже увидев ее один раз, словно их фитильки опустили в квасцы, – заговорить с ней решаются очень не­многие. Одинокие волки, уже навострившиеся поживиться добычей, разлетаются, словно мухи, с ее пути. А если редкий бесстрашный разбойник все же отважится заступить ей доро­гу, она сминает его мощной грудью и идет себе дальше, даже не замечая оглушенного тела, которое топчет ногами.
Гонимая только горячим желанием своего сердца, наша героиня пренебрегает всеми остальными потребностями и нуждами. Она испражняется и отливает мочу прямо на ходу, а если ей вдруг захочется пить – так у дороги немало заводей. И только голод дает о себе знать: дикие яблоки и ежевика – плохая замена овечьим мозгам и распаренному рубцу. Так и случилось, что после трех дней поста желудок Белкулы начал сопротивляться. Уже в сумерках выходит она по поляну, где над костром кипит котелок. Хозяева котелка оставили его без присмотра, а сами куда-то ушли. Белкула, недолго думая, под­нимает палку, выуживает из похлебки толстый кусок оленины и тут же впивается в него зубами.
После первого куска мяса голод разыгрывается с новой си­лой, и Белкула с жадностью опустошает весь котелок. Ублажив свое пузо, она засыпает прямо у тлеющего костра, ибо на сы­тый желудок всегда клонит в сон. Она спит мертвым сном и не знает, что вокруг собрались разбойники, слетелись, точно со­роки к овечьей туше, подвешенной на крюке. Стоят – таращатся, истекая слюной. Руки с запекшейся под ногтями кро­вью тянутся к рукоятям ножей. В любой разбойничьей шайке существует своя строгая иерархия. Так что главарь банды – косоглазый, с бельмом на одном глазу и гнилыми зубами – первым подходит, со спущенными штанами, к храпящей жертве. Для Белкулы удар его пики – что укус комара, она перево­рачивается во сне и по случайности пришибает насильника пра­вой грудью, так что из того и дух вон. Первый помощник неза­дачливого главаря испускает последний вздох, раздавленный между грудями Белкулы, как алчный скорняк между двумя тю­ленями. Остальные разбойники, рангом пониже, также находят бесславную смерть. Один задыхается между бедрами у Белкулы. Еще двоих, норовивших взять крепость с тыла, сбило с ног мощным выбросом ветров, и они раскроили себе черепа о ство­лы деревьев. Когда же Белкула, зевнув, откусила шестому раз­бойнику напрочь все его мужское достоинство вместе с мошон­кой, седьмой в ужасе убежал. (Убежал, впрочем, недалеко. В отличие от своих перекинувшихся товарищей, которые жили по принципу «сила есть, ума не надо», этот седьмой не отли­чался телесной мощью, но зато был человеком весьма хитроум­ным и предприимчивым, о чем мы еще скажем позднее.)
Пока еще робкий и боязливый, рассвет все-таки разгоняет ночную тьму, и Белкула открывает глаза под сладкое пение соловьев. Заметив разбойников – с окоченевшими и затвер­девшими членами, только не теми, которыми надо; бездыхан­ных, в золе от костра, – она рассуждает вполне резонно, что раз они мертвые, то она живая, и направляется целая и невре­димая (хотя два внимательных глаза следят за ней на расстоя­нии) к славному городу Генту.

О том, как Белкула, прибывши в Гент, забывает о цели своего похода
По прибытии в город, любезные господа, к Белкуле тут же подкатывает худощавый такой мужичок, рыжий, что твоя морковка – не молодой и не старый, явно тертый калач: жи­листый, рожа обветренная и вся в чирьях, – выныривает от­куда-то из теней, даже и не поймешь откуда. Словно важный посланник, обращается он к приезжей красавице, склонившись в картинном поклоне:
– О восхитительная царица, о нежнейший цветок, снизой­ди до смиренного своего слуги, выслушай его благосклонно и не гони сразу. Зовут меня… э… Копрологус, перераспределяю­щий блага земные. Я как раз возвращался из Дома счетчиков зерна, размышляя над некоторыми финансовыми вопросами, как вдруг сияние твоей красоты ослепило мне взор…
Подобный подход оставляет Белкулу холодной и равно­душной. Она идет себе дальше, не обращая внимания на Коп­рологуса, который, однако же, не отстает, но в корне меняет тактику:
– Послушай, красавица, ты одна в чужом городе, без дру­зей и без гроша в кармане. А у меня тут хорошие связи. И роскошный дом. Можешь там поселиться. Я даже платы с тебя не возьму, лишь иной раз попрошу об услуге – тебе и делать-то ничего не придется, даже с кровати вставать не надо.
Но Белкула не отрывает глаз от фасадов домов, от их рос­кошных фронтонов и мерцающих окон. И только, когда на пути попадется пекарня, где с лотка продают свежие, с пылу с жару kramieken, как тут называют булочки со смородиной, и Белкула жадно вдыхает в себя их запах, Копрологус смекает, чем ее взять.
– Хочешь есть? У меня есть, что покушать. Суп, фрика­дельки и сыр.
Это Белкула расслышала хорошо (ее глухота избиратель­на, как это часто бывает у стариков). Она тащит своего костля­вого спутника к ларьку с едой и сметает все прямо на месте – за счет Копрологуса, разумеется.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27