А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Только со всеми вместе. Ибо пунийцы чем-то похожи на каждый из этих народов, но на пунийцев в целом ни прежде, ни с тех пор не походил никто. (Однажды они отступились от собственной неповторимости — и исчезли. Как исчезли бы швейцарцы, отказавшись от своего островка: стали бы немцами, французами, итальянцами.)Пунийцы были умным и храбрым народом. На своих тощих землях они умерли бы голодной смертью, если бы не разумно поставленное интенсивное хозяйство, которое позволяло даже экспортировать продукты питания! Не относись они к природным богатствам с умом, их сырьевые ресурсы быстро иссякли бы. Но они в состоянии были поставлять всему миру самые совершенные промысловые товары и самые красивые образцы прикладного искусства. Множество разнообразнейших познаний требуется и для судостроения; не случайно и поныне на всех европейских языках существует пуническое слово «галера» — ведь они строили самые лучшие корабли. Военные корабли тоже — на экспорт. А сколько ума и сметки требуется для мореходства, для торгового дела — и какое бесстрашие!Для торговли со всем миром нужны деньги — они их придумали. Для торговли со всем миром нужна широко распространенная письменность — они отняли у храмов тайну письма, изобрели простой, легко усваиваемый, применимый с небольшими модификациями для всех языков буквенный алфавит. (Геракл тоже распространял эту письменность, и не только потому, что первая ее буква — «алеф» — означает священного быка Зевса.)У пунийцев было много рабов — на продажу. (Собственных бедняков они продавали неохотно — только при крайней необходимости или крайней опасности, в случае разорительной войны или стихийного бедствия.) Из полчищ рабов они оставляли себе немногих — только тех, кто был умен, как они. Тех, кто быстро обучался интенсивному ведению хозяйства — поливного, удобряемого возделывания овощей, плодов, изготовлению оливкового масла. И работал на поле вместе с хозяином. Или в мастерской. Ибо пунийцы не стыдились труда. Еще пунийцы оставляли рабов для своих галер — гребцами. Однако раб-гребец — это уже не просто раб: он товарищ в беде и соратник в бою. И сидит на скамье для гребцов рядом со свободными людьми! Да, у него одинаковая с ними судьба и питание тоже одно. (Только что волосы ему стригут коротко, в то время как свободные пунийцы носят прическу битлов. Впрочем, тут могли играть роль просто религиозные различия.)Не стоит, однако, преувеличивать: пунийцы вовсе не были кротки и добронравны. Умели они быть и злобно-жестокими. Ни к чему не способный, темный варвар и для них был лишь вещью, товаром или жертвой, предназначенной на заклание. Зато раб умелый и ловкий был уже не раб, а великая ценность, он обладал в их глазах «человеческим достоинством».Кораблевождение и торговля со всем миром — это всегда авантюра, ставящая на карту все: и бесценные сокровища, и самое жизнь. Были и среди пунийцев богатые и бедные; случались даже кровавые сословные битвы. Но не было в обществе разделения окончательного и бесповоротного, не было окостенения, устойчивой поляризации. Пуническое общество оставалось динамичным.Вот с этими-то пунийцами — как равные с равными — вплоть до XIII века до нашей эры плавали по морям и торговали бок о бок в мирном священном содружестве ахейцы. Но с XIII века все прекратилось. Как ни странно, именно тогда, когда вековое равновесие сил уже укрепило мир на суше между великими державами, морской союз распался.Как? Почему? Кто разрушил его?Быть может, пунийцы — чтобы исключить конкуренцию и монопольно завладеть всеми водными путями Средиземноморья?Кто первым пустился в самоубийственное пиратство? Мы знаем, то были греки. Но сами ли по себе, или кто-то их принудил?Нам известен один только факт: в начале века в войско Хаттусили поставляли воинов и троянцы, и другие греческие города-колонии; зная политику Микен, можно допустить, что эллины метрополии тоже содействовали хеттам, прежде всего военным своим флотом; Сидон же, как мы знаем, напротив, и на суше и на воде сражался на стороне фараона.Итак, вполне возможно, что морскому союзу — к превеликой радости финикиян — положил конец Египет: осердясь на греков вообще, он лишил их права швартоваться в его портах. Чем крайне отягчил и сделал почти невозможным для них участие в мировой торговле. (Не надо забывать: Египет был самый крупный и притом самый платежеспособный потребитель!)Возможно. Но возможно также и другое объяснение. Судостроительство на Пелопоннесе было недостаточно развито, чтобы эллины могли строить крупные торговые суда, притом в нужном количестве и с приемлемыми для их экономики затратами; не было, пожалуй, у Микен и Пилоса необходимого числа хорошо обученных мореходов, чтобы стать серьезными соперниками пунийцев в перевозке товаров по морю. Вместе с тем эллины были достаточно ловки достаточно отчаянны и неосмотрительны, чтобы с небольшим, но быстроходным флотом превратить пиратство в своего рода национальную статью дохода.Факт тот, что в XIII веке до нашей эры — именно тогда когда они вдруг выпали из мировой торговли, — эллины совершали в своих водах опасные пиратские налеты. И по необходимости, и по доброй воле.Да только ведь и пунийцы были не малые дети. Храбрые мореплаватели, они постоянно ставили свою жизнь на карту — если, конечно, игра стоила свеч. Чем могли прельстить их греки? Медью Немейских рудников? Но и в самих Микенах потребности знати быстро росли. Главное же — росла потребность в вооружении. Так что немейская медь нужна была самим эллинам. Что еще могли они предложить? Продукты сельского хозяйства? Их можно сыскать и поближе. Превосходное вино, например? Только этого пунийцам и не хватало — создать конкуренцию собственным винам. Да еще ценою такого риска!Во времена Геракла сидонские галеры уже добрых полстолетия далеко обходили опасные берега Пелопоннеса. Внешняя торговля Микен предельно сузилась, свелась к доставке лишь самого необходимого — прежде всего олова.Таким образом, и Пелопоннес как бы замкнулся в своем относительном богатстве, величии и мощи.Относительном. Ведь по сравнению с азиатскими великими державами Греция все-таки была маленькой страной. Правда, ее границ эти великие державы не трогали; на континенте же большей силы еще не было. Ее богатство было богатством лишь в сравнении с государствами Средней и Северной Греции. Это стало очевидным именно теперь — когда понадобилось произвести не слишком эффектные, но тем более дорогие капиталовложения. Эллины не видели смысла в том, чтобы пробиваться на малонаселенный и бедный Север, да еще поссориться из-за этого с варварами-дорийцами. Однако дорийцы вызывали у них тревогу. Поэтому следовало прежде всего обезопасить себя с севера. Была построена уже упоминавшаяся линия укреплений на Истме; весь полуостров покрылся сетью военных дорог, чтобы союзные ахейские города могли быстро поспешать друг другу на помощь; повсюду были подновлены городские стены. (Микенские башни достигали двадцати метров в высоту, а толщина стен — восьми метров!) Отвели воды источников прямо в крепости, выкопали резервуары для дождевой воды, чтобы города способны были выдержать длительную осаду. А ведь после поражения в Египте им пришлось еще — следов этого нельзя найти в раскопках, но мы знаем по Гомеру — заново выстроить и оснастить огромный военный флот. Наконец, и во времена Великого перемирия повсюду упорно, неустанно создавались запасы оружия.Словом, нетрудно понять, какой груз отягощал национальный доход Микен — отягощал, попросту говоря, народ. Нетрудно понять, что в этом обществе также должна была пройти страшная поляризация, скорее всего, за счет древнейшего населения — пеласгов. И нетрудно понять, как много — причем все больше, все больше! — требовалось рабов, которых уже нельзя было раздобыть извне в разбойном набеге и потому приходилось использовать внутренние ресурсы.Понятно, что находки, относящиеся к той эпохе, в, сравнении с великолепной выделки обиходными вещицами и предметами роскоши прошлых столетий свидетельствуют об упрощении и обеднении жизни. Самые знатные и богатые и так уже имели все, чего могли пожелать, даже больше того. Среднему же слою и беднякам из-за усиленных поборов и бесконечных общественных работ едва хватало на самое необходимое и непритязательное. Да и микенские ремесленники, заваленные многочисленными и всегда срочными военными заказами, отвлекались на изготовление предметов обихода неохотно, выполняли их между делом, наспех.Что же касается микенской культуры, то, нимало ее не принижая, мы должны все же признать ее вторичность. В истории греков она сыграла важную роль, ибо сосредоточила в малом своем мирке все наследие Востока. И оказалась тем самым посредницей, сохранив немалые ценности для позднейших завоевателей и сложившейся четыре-пять-семь столетий спустя блистательной греческой культуры. Но микенская культура еще не была греческой культурой. Ее своеобразие — разве что в том провинциализме, с каким она копировала великие образцы. Да, богатые микенцы тоже, скажем, мечтали быть захороненными, как фараоны и их сановники. Однако искусства бальзамирования они не знали, а пирамиды были им не по карману. Золотые посмертные маски да кое-где могильный купол — вот микенские пирамиды.Поэтому я и говорю: то, что обнаруживаем мы в Микенах, было лишь обедненным, провинциально-снобистским ОТражением Азии и Африки той поры. Но окостенение, внешнеторговый и военно-политический «пат» (особенно после египетской авантюры), потеря социальной динамики и всевозрастающие внутренние противоречия были в точности такими же.В таком обществе (мы можем наблюдать это и в наши дни) молодежь неспокойна. В том возрасте, когда смерть представляется человеку еще чем-то далеким и нереальным, почти невероятным, он особенно хочет от жизни чего-то — прежде всего не хочет оставаться там, куда роковым образом угодил согласно общественно-координационной системе: в этом возрасте человек нелегко мирится с застывшими ограничительными рамками. Он жаждет приключений, риска. И готов даже на жертвы, лишь бы показать: он не такой, как все, пусть какой ни есть, а иной. Не часто встретишь способного семнадцати-двадцатипятилетнего студента, который согласен тихо приладиться, мирно влиться в затхлую из-за своей неподвижности общественную структуру.По счастливому стечению обстоятельств мы можем изучать некоторые явления этого порядка на наших же современниках. Так, нетрудно заметить, что разнообразные анархические движения молодежи возникают не в бедных, а в богатых, но увязших в потребительстве странах: в Бельгии, Голландии — provo Provo — от provokers (англ.) — ультралевые политические группы на Западе.

, в Америке, Швеции — всевозможные хиппи, от уголовников и наркоманов до проповедников-мистиков. И только самая мужественная молодежь приходит к конструктивным революционным идеям. Таким образом, в потерявших динамику развития, разъедаемых внутренними противоречиями обществах большие или меньшие группы молодежи так или иначе закономерно превращаются в out-laws Отверженных (англ.).

.С такими отверженными людьми и группами мы встречаемся на Пелопоннесе XIII века до нашей эры весьма часто.Мифология свидетельствует о бесчисленных царях-разбойниках, главарях разбойничьих банд. Не стану пускаться в детали, да и стоит ли вступать в спор с теми, кто находит объяснение этому явлению в «морали эпохи», в «примитивном состоянии общества» и, по моему мнению, ошибается. Остаюсь при своей «сердитой молодежи». Мы знаем два — по меньшей мере два — ее типа. Один — это герои жеста, чье недовольство, так сказать, бессмысленно и бесцельно. Таковы, например, молодые Диоскуры — Кастор и Полидевк. Или друг юности Тесея необузданный Пиритой, да и сам Тесей, пока находился под его влиянием. Другой тип — Геракл и его соратники. Все свои деяния, всю свою жизнь Геракл строил под знаком конструктивной и прогрессивной для его времени идеи, он был подлинным героем. И к тому же на практике осуществлял политическую программу. То есть был великим историческим деятелем. Что, однако — и мы в этом еще убедимся, — нисколько не мешало ему быть в Микенах out-law.Граница между героизмом этих двух видов проступает не всегда отчетливо. Вспомним путешествие аргонавтов: это и подвиг, имеющий выдающееся идейно-политическое значение, и в то же время истинно хулиганская авантюра, поскольку в ней принимали участие не только Геракл, но и Диоскуры.Любопытно, сказал бы я, если бы не видел тому и ныне великое множество примеров, — любопытно, как легко и быстро недовольные псевдогерои из отверженных превращаются в самых шаблонных обывателей, — взять хотя бы того же Нестора. Зато Геракл, с его конструктивными идеями, даже в старости остается «сердитым юношей» в глазах «мудрецов» — Эврисфея и иже с ним.Итак, возвратимся к отправному пункту: тот не слишком почтительный тон, каким говорили в кругу Геракла о богах, отчасти объяснялся, несомненно — как бы тут выразиться, — «хипповостью» этой компании. Бунтари, «не такие, как все», они не знали и не желали знать изысканных манер верхушки. Конечно, у иных такое — всего лишь проформа, у них же это было, как мне кажется, проявлением чистосердечия и искренности.С определенной точки зрения мы можем сравнить Геракла и его «ватагу» с моряками эпохи Великих открытий на заре Нового времени или с бродячими подмастерьями, странствующими ремесленниками. Воины Геракла исходили вдоль и поперек все доступные в те времена земли, набрались огромного опыта. Сравнение, правда, хромает: они-то не могли применить у себя на родине накопленный опыт, в такого рода опыте там никто не нуждался. Напротив. Он и сделал их у себя же дома людьми подозрительными.Однако тот, кто в стольких краях побывал, узнал столько обычаев и богов, невольно — без малейшего желания богохульствовать — по-иному смотрит уже и на своих собственных небожителей.Они для него уже не единственны и абсолютны, они — лишь один из неисчислимых возможных вариантов. По существу, конечно, заслуга Геракла и его соратников лишь возрастает от того, что после всего виденного они сознательно избрали своими богами именно олимпийцев. Правда, и не испытывали уже потребности говорить о своих избранниках с тем священным, из глуби веков идущим трепетом, какого требовали от своих подданных, например, коронованные и некоронованные земные владыки.«Избрали своими богами», — сказал я. Нет, не просто избрали: они за этих богов сражались. А речь воинов вообще не слишком почтительна: их ставка — не благоговейное слово, но жизнь и смерть. Парадные историки утверждают, будто Камброн под Ватерлоо крикнул англичанам: «Французская гвардия умирает, но не сдается!» Однако мы-то знаем, что он сказал им.И наконец, я вновь и вновь хочу подчеркнуть: для Геракла и его сотоварищей зевсизм не был религией. Да, уже появились в то время люди, для которых зевсизм действительно был религией, — мы еще познакомимся с Калхантом. Но Геракл и его друзья не бальзамировали Идею, превращая ее в религию!Словом, и молодежь эта, и старики, молодые душой, иной раз выговаривали о богах такое, что в Микенах особо ретивые богомольцы уже подзывали бы блюстителей порядка. Но при всей этой непочтительности воины Геракла и он сам, несомненно, гораздо больше почитали олимпийцев. отличенных ими от всех прочих богов, чем те их соплеменники, которые страшились только олимпийского гнева. Больше почитали и, главное, больше любили. Ибо не дано человеку любить Совершенство: он способен любить лишь того, кто подобен ему самому, то есть кому хоть сколько-то присущи его же слабости. Даже величие он видит достойным любви лишь в спектре слабостей его.Обо всем, что напомнил я самому себе в этой главе касательно политических отношений того времени и моих героев, Геракл и его спутники постепенно, в течение долгого пути информировали Прометея во всех деталях. Прометей же дивился: значит, вот каковы Человек и человеческое общество?Но тут, вероятно, недоверчиво удивится кое-кто из моих Читателей: Прометей — дивился?! Возможно ли это! Он знал богов, знал и Человека, а уж за миллион лет нетрудно и догадаться, да еще при божественном-то разумении, чем мог стать Человек, все возможные варианты перебрать. Нет, Прометея ничто не могло застать врасплох, а если так — с чего бы ему дивиться?Миллион лет — это и в самом деле выглядит внушительно. И Прометей в самом деле был очень умен.Но да позволено мне будет обратиться к излюбленному моему примеру! В «улти» Распространенная в Венгрии карточная игра.

играют всего тридцатью двумя картами, и по сравнению с жизнью правила этой игры весьма несложны. Тем не менее три самых быстрых «ултиста», сражаясь по восемь часов в день, играли бы примерно двадцать пять миллиардов лет, прежде чем одна какая-то партия могла с неотвратимостью точно во всем повториться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48