А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Как все: школа на моих плечах, партийная организация всего сельсовета…
– Школу ты этой старухе эвакуированной передай, а себе до поры до времени оставь только уроки. Ты же больной, папка.
– Пустые слова! – возразил Любомир Петрович. – Давай-ка прекратим этот разговор.
– Сегодня прекратим, – без тени обиды согласилась Людмила Титовна, – а завтра продолжим. Не ждать же нам, когда фашисты район оккупируют.
– Этого никогда не будет!
– Теперь всего можно ждать…
– В случае чего, – Любомир Петрович приподнялся, решительно повел рукой, – всей школой в партизаны уйдем! Душа горит: бросил бы все, и завтра же – воевать!
– Не с твоим здоровьем, папка.
– Почему не с моим? Все теперь воюют! Сколько партизан, слышно, в Белоруссии! Что же, по-твоему, там все молодые да здоровые? Каждому дело найдется! Читала сегодняшнюю сводку? Партизанский отряд под командованием товарища С. из засады разбил немецкий обоз. Уничтожено много немцев, взяты большие трофеи – оружие, боеприпасы, амуниция… Из засады, понимаешь? А из засады и я не промахнусь! Так бы ударил, что…
– Нет-нет, не с твоим здоровьем, папка…
IX
Поздним вечером красноозерские собаки встретили на околице незнакомого им человека и с заливистым лаем провожали чуть не до середины деревни. Тут человека остановили трое полицаев. Включили фонарики, проверили документы и почтительно пропустили. Один, видать, старший, даже под козырек взял. Собаки снова с лаем накинулись на пришельца и проводили его до школы. И только когда он завернул во двор, они, побрехав еще вслед, угомонились.
В квартире Жарского было темно. Если б горел свет, он пробивался бы через какую-нибудь щелку в маскировке.
Пришелец постучал в окно и взошел на скрипучее в мороз крылечко.
– Кто там? – послышался настороженный женский голос.
Человек назвался и назвал хозяина. Женщина удалилась, и вскоре к дверям подошел Жарский:
– Кто тут?
– Это я, Юрий Павлович. Я, Переход.
– Илья Ильич?
– Да.
– Одну минуточку! Надя, зажги лампу!..
В передней гость поставил в угол желтую трость, снял лохматую, заиндевевшую шапку и погладил большую, со лба до макушки, лысину. Заодно пригладил остатки волос на затылке.
– Подмораживает, – одобрительно произнес он и с помощью Жарского снял бобриковое пальто, воротник которого также подбелила легкая изморозь.
– Вы, я вижу, не из дому, Илья Ильич?
– С дороги, Юрий Павлович, с дороги. Был тут в одной школе, да поздновато выбрался оттуда.
– Что же вы пешком, да еще и один?
– Не хочу быть просителем. И с конем этим возиться… А так – палку в руку и пошел себе помаленьку. Немцы меня пока не трогают. И люди свои везде.
– Прошу, Илья Ильич!
В комнате стоял круглый столик неведомо на каких ножках: скатерть спускалась до самого пола. На столике – дорожка, вышитая петушками. Вокруг – кресла в белых чехлах. Все это придавало комнате больничный вид. Впечатление нарушала лишь боковушка за узкими открытыми дверями, в которые была видна кровать с двумя пышными подушками.
По знаку хозяина жена сняла со стола дорожку, постелила газету. Затем принесла масленку, тарелку с нарезанным салом и еще тарелку с кружочками колбасы. Выставила полную, чуть не до затычки, бутылку и лишь после этого подала мужчинам ножи, вилки и каждому по граненой рюмке.
– Я думаю, Илья Ильич, – широко улыбнулся Жарский, кивнув на бутылку, – с мороза не помешает…
– Наверное, – потерев отвислый, раскрасневшийся по морозу подбородок, согласился Илья Ильич. – Только я недавно перекусывал.
– Да и мы недавно ужинали, однако за встречу…
– А что же хозяйка? – как бы рассматривая стол, пригласил Илья Ильич. – Попросим и хозяйку с нами.
– Возьми, Надя! – коротко бросил, словно приказал, Жарский.
Жена послушно вышла в переднюю, побренчала там посудой и вернулась с маленькой, как наперсток, рюмочкой.
– Своя? – выпив и откашлявшись, спросил Илья Ильич.
– А где же теперь?.. – держа в руках еще полную рюмку, вздохнул Жарский. – Своя, конечно. Не домашняя, но тут, по соседству…
– Однако хороша-а! Ух, хороша! – Илья Ильич склонился над столом, повертел бутылкой перед своим длинным красным носом. – А посудинка-то еще та самая, даже этикетка, градусы… Но градусов, пожалуй, больше, ей-ей… Огонь!
Надя скоро ушла в боковушку, закрыла за собой дверь, а мужчины повели долгий, обстоятельный разговор. Илья Ильич после нескольких рюмок впал в глубокомысленные рассуждения. Жарскому нелегко было выслушивать их, нестерпимо хотелось самому говорить, но он сдерживался, слушал. «Помогал» возраст Ильи Ильича, преклонение перед его большим педагогическим авторитетом.
– Я вот хожу теперь и хожу, – говорил Илья Ильич. – Хожу, как говорится, в народ. А что сейчас делать в отделе народного образования, если его еще можно так назвать? Сидит там один человек, мой, стало быть, заместитель, и довольно. Пусть сидит, наслаждается!
– А кто у вас заместитель? – спросил Жарский.
– Да все тот же бывший инспектор районо. Златоуст, как некоторые его называли, но, по-моему, пустой человек. Он бывал тут у вас. Помните, на последнем выпускном вечере?
– Помню, помню!
– Так вот он и сидит. Придет какая-нибудь бумага – подошьет, скажут власти где-то выступить на собрании – выступит. А я вот хожу, беседую с людьми, коллегами… Встречаюсь с некоторыми весьма уважаемыми особами. Школы везде пустуют, учителя, кто остался, совсем пали духом, руки опустились… Дети же – собак по улицам гоняют. Да разве их винить?.. Если уж говорить начистоту, в том, что чужеземцы оккупировали страну, виноваты мы, их отцы. Мы и должны нести ответственность за все, и обязаны, что называется, это самое… Детям надо учиться… Мы с вами учителя, Юрий Павлович, проводники культуры. Вы историк, я математик. И надо нам смотреть на развитие событий с надлежащей, так сказать, точки зрения. Что будет, если, представим, оккупация затянется? Ну, пусть на год, на два… Вы слышали о параде войск в Москве?
– Нет, не слышал. Где же я могу?..
– А я слышал. Сам слушал! Я, между нами говоря, все слушаю. Есть у меня радиоприемничек, нелегальный, конечно… Так вот, о параде. Сильны мы! Вспомним, за последние столетия никто не одолевал наш народ, не одолеет и теперь. Но ведь может случиться, что война затянется? Повторяю – на год, на два. Так что же – эти год-два, а может, и три-четыре, дети нашего народа, те дети, что не по своей воле остались тут, не должны учиться? Дети наших воинов! Ну, ладно… Сделаем скидку тем, кто учился в средних и высших учебных заведениях. Многие из них так или иначе, а доучатся после войны. Но что делать, спрошу я вас, с теми, кому сегодня семь-восемь лет? Сейчас они не учатся, пройдет еще год, два – в первый класс идти будет стыдно. И останется большинство из них неграмотными, неучами. А кому это нужно? Толку не будет… Нет.
– В самом деле неладно получается, – согласился Жарский.
– Не только неладно, а из рук вон плохо! – Илья Ильич достал платок, вытер свой высокий морщинистый лоб, на котором уже поблескивала испарина. – Это, по сути, настоящий регресс. Подумайте, Юрий Павлович! Мы с вами знаем историю… На протяжении двухсот лет на Руси были татаро-монголы… И если бы все эти двести лет в России были закрыты школы, учреждения культуры, что сталось бы с нашими людьми? Или возьмите нашу Беларусь! Была она и под поляками, и под литовцами, а свою культуру развивала. Верно я говорю?
Жарский задумался.
– Так-то оно так… Но прежняя культура – не та культура, что нам теперь нужна.
– А грамотность? Скажите, элементарная грамотность нам нужна?
– Не спорю, нужна.
– Так давайте будем учить детей хотя бы читать, писать и считать! Это необходимо каждому. А вернется Советская власть, и грамотный человек быстро наверстает то, чего мы не можем дать ему сейчас. Наконец, мы же советские люди: будем стремиться не ограничиваться лишь букварем и задачником. Что можно, возьмем из наших идей, а что нельзя – заменим общечеловеческой культурой, полезной всем и во все времена.
– Боюсь, не разрешат немцы открыть наши школы…
– Почему не разрешат? Разрешение уже есть!
– А если разрешат, то введут свои программы.
– Не думаю! Немецкая нация – агрессивная нация, это верно. Но не надо забывать, что она и высокообразованная нация, с большими культурными традициями. Вот почему и не будет она мешать развитию культуры других народов. Некоторое ее влияние, я считаю, может принести даже пользу нам, как все-таки более отсталым в культурном отношении.
– Смотря какое влияние, Илья Ильич.
– Я имею в виду полезное влияние.
– Не знаю… Что-то пока я в этом сомневаюсь…
– Ну, ладно. Посомневались мы месяц, два, полгода… Давайте и дальше сомневаться! Люди воюют, а мы сидим и сомневаемся. Или должны мы действовать, что-то делать как педагоги, по той или иной причине оставшиеся в зоне оккупации? Если мы истинные педагоги, то наша святая обязанность – учить детей. Отцы этих детей не осудят нас за это, если, бог даст, живыми вернутся с войны!
– Илья Ильич, – нетерпеливо перебил его Жарский, – а пойдут ли дети к нам? Пустят ли их родители? Вот еще о чем надо бы подумать.
– Пойдут, если заставим поверить в себя, докажем свою правоту. Вон и в моем доме война идет. Жена против меня, дети против. А убедятся в нашей правоте, примолкнут. Сил придется приложить немало, само собой ничто не приходит. А время сейчас таково: не нашел себе подобающего места, так и будешь торчать у каждого проходимца бельмом в глазу. Вот вы, Юрий Павлович… Если, не дай бог, не прознал бы я, что вы арестованы, загнали бы вас в гестапо, и конец…
– Спасибо вам, Илья Ильич. Но я и теперь минуты покоя не знаю.
– Ну, теперь-то вам бояться нечего. Здесь вас никто не тронет, – Илья Ильич кивнул в сторону местечка. – И там, – кивок к лесу, – не должны. Вы же будете делать полезное дело, учить детей!
Жарский поник в сомнениях.
– Значит, так и порешим, Юрий Павлович, – закруглялся Переход, – ваша школа будет работать. Я оформляю вас, а вы готовьтесь, подбирайте надежных людей, осмотрите помещение. И вот еще что… Дабы завтра к этому не возвращаться, у меня к вам еще один вопрос. Скажите, Юрий Павлович, между нами, конечно, вы хорошо знакомы с этим самым Сокольным?
Илья Ильич заговорщицки кивнул еще раз в сторону леса.
– Вместе работали, – сдержанно, еще не совсем доверяя, ответил Жарский.
– Много разговоров идет о нем в народе, очень много. По всему району. Мне даже в волости кивали: твои, мол, кадры, кто за них ответственность несет? Шутили, конечно… Дело не в этом. И все-таки, Юрий Павлович, что можно о нем сказать как об учителе?
– За два месяца человеку трудно проявить себя, но мне кажется, педагог он серьезный, хотя и молод еще.
– Тэк, тэ-эк-с… А скажите, Юрий Павлович, каким образом он снова оказался здесь? Насколько мне известно, он служил в армии.
Жарский ответил.
– Тэк, тэ-эк-с… – повторил Илья Ильич. – Он командир?
– Помкомвзвода, а на фронте был командиром взвода.
– Член партии?
– Был беспартийным, а сейчас – не знаю.
– Ага! Ну, это не так уж и маленькая сошка, но и не сказать, чтоб большая… А кто там еще из таких, наиболее заметных? Поверьте, Юрий Павлович, любопытствую только как ваш друг!
Жарский заерзал на стуле, потер руки, словно они озябли, пробормотал:
– Многие там, Илья Ильич…
Переход в удивлении откинулся на спинку стула.
– Уж не думаете ли вы, что я отсюда пойду в комендатуру? – с укором спросил он.
– Нет-нет, что вы, Илья Ильич!
– Ну так что же?
– Я скажу, что знаю. Пожалуйста… Ну, кто там у нас еще? Председатель сельсовета Ладутька, председатель колхоза Трутиков. Врач, опять же… Да еще почти все мои выпускники этого года. Человек тридцать исчезло из деревни в минувшие недели. Надо думать, и они там.
– Спасибо, – Илья Ильич сделал вид, что услышал аккурат то, что и хотел услышать. – Трутикова я знаю по его жене. Анна Степановна, да?
– Да.
– Человек он известный в районе. О Ладутьке наслышан, но лично не знаком. Слушал только, как выступал он на вашем выпускном вечере. Ну да это не столь существенно! Одним словом, вот что: докучал я вам расспросами для того, чтобы сделать один вывод. И, кажется, сделал: ясно, что Сокольный у них не первая скрипка, а возможно, и не вторая даже.
– Нет-нет, Илья Ильич, нет! – горячо запротестовал Жарский. – Не могу согласиться с вами, никак, никак не могу! Сколько всяких налетов они уже совершили, мостов взорвали!.. Сегодня тут, завтра там… И повсюду разговоры о Сокольном, как об очень отважном и умном командире.
– Так это же всегда так, – Переход мягко опустил свой отвислый подбородок на серый, как воробей, узел галстука. – Если кто-то стоит наверху, он и виден всем дальше, и слава других падает на него. А здесь какую ситуацию мы имеем? Местные люди не хотят выявлять себя: у кого семья, у кого родственники. Небезопасно! У Сокольного же никого нет, он нездешний. О нем можно смело шуметь, легенды слагать. Потому-то и поставили его за командира, и разрисовывают ореол… Подставное лицо!
– Совсем, совсем не так! – стоял на своем Жарский. – Я абсолютно убежден – не так!
– Ну, тут мы с вами немножко расходимся, – продолжал Илья Ильич. – Что такое Сокольный? Учитель, волею судьбы попавший в окружение. Пробирался потом в знакомые места в надежде жену отыскать, приют какой-нибудь и все такое… Повстречайся на пути ему школа, наверняка, пошел бы в школу. Вы сами утверждаете, что педагог он серьезный. А в партизаны его затянул Трутиков. Крепкий старик, упрямый!
– Сокольный хотел идти за линию фронта, – заметил Жарский.
– Никуда он не пошел бы! Факт!.. Позвольте еще один, последний вопрос: у вас найдется какая-нибудь оказия передать ему мое письмо?
– Попробую…
– Отлично, Юрий Павлович! Попрошу листок бумаги и ручку. Напишу ему, и, если он придет в вашу школу, поверьте, это будет неплохим примером не только для вас.
Илья Ильич сидел еще около часа, писал письмо. В сжатой, лаконичной форме, называя Андрея коллегой, он изложил в своем послании почти все, о чем говорил с Жарским, а внизу проставил свои фамилию, имя, отчество и почетное звание «Заслуженный учитель школы БССР».

Андрей и Зайцев сидели в горнице и сосредоточенно разбирали-собирали немецкий парабеллум: оружие, прежде чем пустить в ход, надо хорошенько изучить.
Во дворе, возле повети, стояло двое саней, под поветью – четверка коней: пара тяжеловозов, пара верховых. Подле них хлопотал сухонький старичок в валенках и в коротком кожушке, верно, хозяин хаты. Подкладывал сено, следил, чтоб не грызлись между собой.
В хату вошел Миша Глинский – теперь уже адъютант командира, козырнул, щелкнул каблуками, протянул Андрею синий запечатанный конверт. Сокольный разорвал его, вынул ровно исписанный листок бумаги и начал читать. Чем дальше читал он, тем веселее в глазах его прыгали чертики-смешинки.
– Целая философия! – усмехнулся он, вложил листок в конверт, стал одеваться. – Пойду к комиссару, – сказал Зайцеву, – а ты раздай парабеллумы командирам взводов. Один себе возьми, один – вот адъютанту за хорошую службу.
Миша Глинский вытянулся в струнку, просиял:
– Спасибо, товарищ командир отряда!
Он был в новом бушлате, в красноармейской ушанке, немецких сапогах.
– Прикажете идти с вами? – обратился Миша к командиру, когда тот был уже у порога.
– Оставайтесь здесь, – разрешил Сокольный, – отдыхайте!
Узенький проулок лесной деревушки рассугробил свежий снег. Он выбелил крыши, колодезные срубы, в шапки нарядил столбы заборов.
Андрей шел не спеша, заглядывая в те дворы, где стояли сани со станковыми пулеметами и боеприпасами. Возле них дежурили партизаны. В белом полушубке, в комсоставской зимней шапке со звездой Андрей выглядел словно бы подросшим, возмужавшим. Обветренное лицо – совсем не то, осунувшееся, что было, когда он вышел из окружения, круглый подбородок – сама свежесть, уверенность, незастоявшееся спокойствие.
У хаты, где остановился комиссар, к нему подошел начальник караула, один из тех бойцов Красной Армии, что, подлечившись в деревнях от тяжких ран, пришли в отряд. Начальник караула доложил: посты с ручными пулеметами выставлены на околицах, в наиболее опасных местах у дороги.
Никита Минович брился, когда Андрей зашел к нему. Увидев Сокольного в маленьком зеркальце, комиссар повернулся к нему намыленной щекой.
– Садись, погоди малость, – махнул бритвой на лавку, – я сейчас. А может, тоже побреешься? У хозяйки моей отменный кипяток, намылишься – борода сама слезает.
– Нет уж, как-нибудь обойдусь, – в тон ему ответил Андрей. – Вот возьму – в пику вам – отпущу бороду…
– Такой, как у меня была, тебе не иметь, – усмехнулся Трутиков. – Твоя пойдет клином, как у козла.
– Почему же, – не согласился Андрей. – И вширь пойдет, щеки-то мои за два-три дня обрастают.
Комиссар закончил бриться, подошел к умывальнику, и к нему живо подбежала хозяйка с кружкой воды.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41