А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И о том, что я приеду, никому ни слова! Я месяца полтора поработаю, подкоплю малость денег. И место, где жить, подыщу.Сунагат был уверен, что тётка поможет ему.— Ты же говорил — завод остановили. Что там сейчас собираешься делать? — спросила Салиха.— Работы там сколько угодно. Можно наняться к кому-нибудь косить сено. И на самом заводе дел полно. Соберёмся втроём-вчетвером и подрядимся пилить дрова. Говорят, неплохо за это платят. Главное, апай, постарайся сделать так, как я тебе сказал. А осенью приедете с езнэ на завод, там и свадьбу справим. Вы будете посаженными родителями со стороны невесты, а Рахмет с Гульнисой — со стороны жениха.— Вдруг Ахмади заметит ваше бегство! — полушутя сказала Салиха.— Приударим по лесу да через горы — только нас и видели. Доберёмся до посёлка, а там и с собаками нас не сыщут. Там ведь — как в городе. Снимешь квартиру где-нибудь на окраине, и живи себе… Ахмади в посёлке заблудится, будет искать нас, как иголку в стогу сена.Наутро, чуть посветлело. Сунагат аккуратно сложил продукты в заплечный мешок и тронулся в путь. Самигулла с Салихой вышли проводить его за ворота.Сердце Сунагата было полно горячей радости и задора, шагал он быстро, энергично. Теперь он не тот мальчишка, что впервые уходил из родных мест, а егет, о котором можно сказать: «Такой топнет — так и железо лопнет». Он не идёт — он летит на крыльях мечты навстречу тому, чего страстно хочет и что — он уверен — обязательно сбудется. Нужно только немного времени, совсем немного! Полтора месяца. Или месяц. За месяц, если постараться, можно неплохо заработать. Сейчас это самое важное. А потом — за Фатимой! Что может сделать Ахмади? В суд жалобу подаст? Мол, то да се, парень дочку на завод умыкнул? До упаду насмеются в суде. Поначалу Ахмади, конечно, побесится. Но побесится, да перестанет, куда ему деваться… Рахмет свою Гульнису тоже умыкнул, из Утяка. Прокляли их родители Гульнисы, но не сами ли потом с гостинцами заявились: «Деточка, зятёк, здоровы ли вы?»Сунагат думает о будущем, и губы его то и дело трогает улыбка. Думает как-то сразу обо всём, не сосредоточиваясь ни на одной мысли. Мысль возникает и тут же обрывается, уступает место другой…Чтобы спрямить путь, Сунагат не стал заходить в Гумерово. Прошёл тропинкой через сенокосные угодья и снова выбрался на большак.К полудню он дошёл до развилки, откуда просёлочная дорога уходила, по его предположению, на Ситйылгу. Постояв минутку в раздумье, свернул с большака влево, на этот просёлок — решил заглянуть в аул приятеля своего: Хабибуллы. Глава восьмая 1 Отец Хабибуллы, старик Биктимер, за богатством никогда не гнался.— Что толку! — говаривал он. — Всё равно не догонишь.Большим хозяйством он не обзавёлся, зато вырастил двух сыновей — таких, что любого жеребца на скаку остановят. И дочь его Гафура, младшенькая, уже выросла, была на выданье.Биктимерова жена, тугая на ухо старуха, переложив домашние заботы на дочь, теперь редко сходила с нар. Как ни посмотришь — усердно творит намаз. «И что это за бесконечная молитва?»— думала Гафура, когда мать просила её долить в кумган воды для омовения. Если старуха не совершала поклоны, то, шевеля губами, перебирала чётки. И опять Гафура удивлялась: «Как ей не надоест?»Старший сын Биктимера, Хабибулла, искал счастья на заводе. Младший, Хибатулла, хозяйствовал дома. Была у них старая кляча, у которой во все стороны выпирали мослы. Коровы они не имели, но держали коз, приносивших в иные годы по два козлёнка. Таким образом, при трех дойных козах ежегодно появлялись пять-шесть козлят. Но размножиться им Биктимер не давал. Козлики то были или козочки — не имело значения. Чуть подрастут — под нож и в котёл…Аул Ситйылга окружён лесами. Основали его лет тридцать пять назад переселенцы-степняки. В то время Биктимер был ещё молод. Около двадцати семей, сложившись, купили тогда у гумеровской общины участок в её лесных угодьях, расширили небольшую полянку, поставили на берегу звонкого лесного ручья срубленные на скорую руку летние кухни. Потом те, кто был позажиточней, наняли в Гумерове плотников и до осени построили дома. Те, у кого сил на это не хватило, перебрали срубы летних кухонь, утеплили их мхом. Отец Биктимера, Мустафа, сделал то же самое: превратил летнюю кухню в избушку. Год спустя Мустафа умер и положил начало ситйылгинскому кладбищу.Поскольку проданные гумеровцами угодья располагались на окраине их владений, а поляна, которую облюбовали переселенцы, называлась Поляной у сит йылги, то есть у окраинного ручья, — аул и назвали Ситйылгой.Жителей Ситйылги не заинтересовали промыслы, которыми занималось население здешних мест. Заготовка мочала, производство деревянной утвари, домашнее ткачество были им не по вкусу. Верные своим степным привычкам, они, что называется, обеими руками вцепились в землю, стали засевать её где только это было возможно. Поляна со временем всё более расширялась, вокруг аула корчевали лес, сеяли просо, и оно на этой новопахотной земле давало невиданные урожаи. Понемногу ситйылгинцы, оставаясь верными своему главному делу — землепашеству, стали прирабатывать и на побочных ремёслах. Появились среди них мастера по распиловке леса на доски, столяры, набившие руку на резных шкафах, пимокаты, которым можно было заказать не только валенки, но и войлочные шляпы.Многим отличались ситйылгинцы от жителей других селений, расположенных окрест. От ситйылгинской молодёжи пошло по здешним местам увлечение гармонью, которая прежде считалась бесовским инструментом. А Биктимер проявил вовсе уж странную склонность — научился играть на скрипке.Сунагату не доводилось бывать в этом ауле. Хабибулла просил его по пути в Ташбаткан непременно зайти в Ситйылгу, передать сыновний привет родителям. Но тогда Сунагат не выполнил просьбу, и вот теперь решил побывать в доме приятеля.Аулом, вдруг открывшимся его взору, трудно было не залюбоваться. Он смахивал на весёлый, хорошо обжитый яйляу. Небольшие аккуратные дома составляли одну прямую улицу. Над домами высились то могучий дуб, то вяз, то старая липа. Сохранённые ситйылгинцами деревья и широкие пни напоминали о том, что когда-то здесь шумел лес. На дальнем конце улицы виднелись ворота, за воротами — посевы и чёрная пашня. На каждом дворе перед огородом зеленел фруктовый сад. Над оградами плавно покачивались огромные, как суповые чаши, корзинки подсолнухов; длинные стебли тыквы свисали, перекинувшись через навесы.Сунагат справился у ребятишек, игравших на улице, где живёт старик Биктимер.— Вон, в той избе, — сказал мальчуган, скакавший верхом на прутике.Сунагат направился к небольшому, крытому полубками и обмазанному для тепла глиной дому. Из ворот навстречу ему с отчаянным лаем выкатилась собачонка. Сунагат прошёл мимо, не обращая на неё внимания, вошёл в дом и отдал салям старику, который, сидя на нарах, плёл лапти.Старик ответил на приветствие и, воткнув кочедык в недоплетенный лапоть, закинул своё рукомесло под нары.— Гафура, дочка, прибери-ка лыко, — обратился он к девушке, возившейся с посудой. Та быстренько подобрала оставшиеся лычки, подмела пол чилиговым веником.— Ты будешь Биктимер-агай? — спросил старика Сунагат.— Я самый… Айда, проходи!— Как живётся-можется, Биктимер-агай?— Местами — ничего, — ответил хозяин, заставив гостя улыбнуться.— Друг мой Хабибулла наказывал зайти к вам по пути с завода, передать привет, да я тогда не смог. Сейчас вот возвращаюсь. Решил справиться о вашем здоровье.— Спасибо, спасибо! А сам ты кто будешь?— Сунагатом меня зовут. Из Ташбаткана я.— А-а, Сунагатулла! — протянул старик, знавший о госте по рассказам сына. — Хабибулла тоже здесь, ещё не ушёл на завод.— Разве? — обрадовался Сунагат. — Где же он сейчас?— Куда подевались эти зимагоры Зимагорами называли крестьян, уходивших на сезонные работы, преимущественно зимой на горные заводы. Иногда это слово употреблялось в значении «бродяга».

, а, Гафура?.. Поставь кипятить самовар да покличь братьев, скажи — гость в доме. И мать позови.Гафура вышла. Старик принялся расспрашивать, из какого Сунагат роду-племени. Расспросил про своих ташбатканских знакомцев: жив ли этот, женил ли сына тот…Прибежал Хабибулла, увёл Сунагата в сени, чтобы поговорить без помех. Вернулась откуда-то старуха-мать, прошла, поздоровавшись, в дом.— Ай, бабка, бабка, — встретил её весёлым выговором Биктимер, — у сына гость, а ты, как гуляка-полуночник, где-то по аулу шастаешь!Тем временем вскипел самовар. Сели пить чай.У Сунагата не было намерения задерживаться в Ситйылге, хотел лишь заглянуть к старикам. Но застав в ауле Хабибуллу, тоже собиравшегося идти наутро на завод, решил переночевать. И Биктимер был за то же.— Завтра уедете, — сказал он. — Хибатулла на лошади отвезёт.До вечера было ещё далеко. Сунагат с Хабибуллой отправились через картофельные грядки за огороды, в лесок, чтобы побаловаться ягодами.Молодые берёзки и дубки подступали к самой изгороди. Но ягод там оказалось мало: всё было вытоптано скотом. Впрочем, приятелей интересовали не столько ягоды, сколько новости. У дружков сердечных поднакопилось чем поделиться, о чём рассказать. Тут как в байке: коню хочется полизать соли, парню — поговорить о девушках. Вокруг девушек и закрутился их разговор.— Говорят, если не знаешь, с чего начать беседу, спроси у свахи, не её ли гусак снёс яйцо, — сказал Сунагат шутливо. — Как у тебя обстоят дела с Райханой?Хабибулла ответил в том же тоне:— Для женитьбы без обмана надо мяса два батмана. Так вроде бы говорят? И ещё говорят: просит старый за дочь скакуна, просит шубу его жена, а родственница жены — муку на блины… Так что дело теперь только за двумя батманами мяса, скакуном, шубой и пригоршней муки.— Значит, осталась совсем малая малость, — сказал Сунагат, и оба они расхохотались.Смех смехом, а стояла за шуточками Хабибуллы горькая нужда. Двадцать седьмой год идёт ему. Дважды здесь, в Ситйылге, попытался он жениться. Но каждый раз не хватало тех самых «двух батманов мяса», не позволяло состояние Биктимера высватать девушку, пришедшуюся сыну по душе. Те девушки давно уже замужем, обзавелись детишками…Райхана — последняя надежда Хабибуллы. Она рано осиротела, осталась без отца, и живёт сейчас с матерью и сестрёнкой.— Правду сказать, у меня с Райханой всё сложилось ладно, — признался Хабибулла. — По отца замучила бедность, и я не решаюсь заговорить с ним о свадьбе. Всё ж осенью придётся объясниться со стариком. И уйти с завода, вернуться в аул.— А разве нельзя взять Райхану после свадьбы с собой на завод?— Похоже, её мать не согласится. Говорит — отдаст дочь, если пойду в их дом. Не пойду, такие отдаст. Поживу годик здесь.— А что, правильно! Завод никуда не убежит, — поддержал Сунагат друга.— А у тебя-то, у тебя как?— У меня? Не знаю, как и сказать… — смутился Сунагат. — Ну, не буду от тебя скрывать, только ты пока Рахмету не говори — задумал я похищение.— Иди ты!— Вот так дела у меня повернулись. Если, конечно, получится.— Получится! Почему бы не получиться? Это ж обычай, оставленный нам дедами-прадедами. А чья дочь?— Отца её ты не знаешь. Девушку зовут Фатимой. Я на тебя, Хабибулла, очень надеюсь: поможешь. Мы с тобой не то что девушку — коня можем умыкнуть. Но про коня — это к слову, коней воровать не будем, а тут уж…— Сделаем! — уверенно сказал Хабибулла.— Дай руку!В знак договорённости они ударили по рукам.После этого Сунагат рассказал, как он ездил в Гумерово в гости к отчиму, как Гиляж предлагал ему высватать гумеровскую девушку — конопатую Хупанису.— И мать уговаривала: мол, хватит шляться где-то, возвращайся, на ноги тебя поставим, хозяйствуй здесь. Но хозяйствовать там, видать, уже не доведётся. На завод меня почему-то тянет.— Меня тоже, — вздохнул Хабибулла.
2 Наутро Биктимер проводил их, пожелав благополучного пути.Лошадь, хоть и была она стара и худа, рысила довольно-таки бодро.Ни Хабибулла, ни Сунагат в пути ко вчерашнему не возвращались, поскольку в телеге сидел ещё и их возница, Хибатулла, у которого до таких разговоров нос не дорос. Беседа шла обрывочная, перекидываясь, как говорится, с пятого на десятое, и касалась в основном заводских дел. От души поругали управляющего. Повеселились, вспоминая мастера по бемскому Бемское, или богемское, стекло славится особо высоким качеством.

стеклу толстомясого австрийца Кацеля. Рабочие обращаются к нему не по фамилии, а по прозвищу: «Здорово, господин Бем!» Ещё смешнее получается, когда прозвище удваивают: Бем-бем. Австриец, ткнув пальцем себе в грудь, втолковывает на ломаном русском языке: «Я есть кайн Бем. Я есть остеррайхер, это насифается афстриец. Я есть немецки шеловек. Ти скажи минья: каспадин Кацель, или каспадин майстер. Это есть правильно», — и с довольным видом, назидательно поднимает палец вверх. Однако рабочие забавы ради продолжают называть его Бем-бемом, а на улице так дразнят его мальчишки; Кацель злится, бранит, остановившись, дерзких мальчишек.Насмеявшись над Кацелем, Сунагат решил было рассказать про нашумевшую в Ташбаткане кражу медведя. Но передумал, нашёл неприличным срамить будущего тестя. Вчера он не объяснил Хабибулле, чья дочь Фатима. Однако рано ли, поздно ли друг всё узнает: воду в решете не удержишь. Кстати сказать, Сунагат не придал особого значения истории с медведем, хотя она прямо затрагивала интересы его родного дяди Вагапа. Точно так же равнодушно отнёсся он и к обвинению Самигуллы в конокрадстве, тем более, что облыжность обвинения всем ясна. «В ауле к ссорам не привыкать. Вечно срамят друг друга. А уж коснётся дело маломальской поживы, никакой меры не знают, готовы душу запродать…» — размышлял он тогда.Доехав до заводского леса, путники остановились, чтобы дать передохнуть лошади. Хибатулла распряг её и пустил пощипать травы у дороги. Заодно перекусили и сами.Снова тронулись в путь, въехали в лес. Он становился всё гуще. Хибатулла посвистывал, подбадривая лошадь, но ехали теперь медленно. На лесной дороге не разгонишься: в колеях — грязь, порой колёса проваливаются в неё по самые ступицы, и сидящих в телеге кидает из стороны в сторону. Лес старый, дремучий, поэтому лучи солнца не достигают земли, и дорога после дождей долго не подсыхает. По обе стороны от неё стеной стоят осины, берёзы, липы, — как на подбор, высокие и прямые, почти до самых верхушек без ветвей.В лесу царила тишина, лишь изредка нарушали её шумом крыльев стайки красногрудых пичужек, перелетавших через дорогу. Но вот сбоку, из лощины, донеслись перестук топоров и чей-то протяжный предостерегающий крик: там валили деревья на топливо для завода. У дороги стали попадаться прогалы, полянки, впереди заголубело небо. Послышался звон колокольцев. Подвода выехала на большую поляну, именуемую Берёзовым долом. На поляне расположен кордон. Колокольцами позванивал скот лесника. Навстречу путникам с яростным лаем кинулись две лохматые лесниковы собаки.Здесь, на открытом месте, дорога была сухая. Хибатулла поддёрнул вожжи, лошадь пошла быстрее.Вскоре с возвышенности, на которой путники обычно делают остановку, открылась знакомая Сунагату и Хабибулле картина. Вдали в сизой дымке по склону горы, по берегам перепруженной речки рассыпаны дома заводского посёлка. На зеркале пруда зелёными пятнами выступают камышовые заросли; у самого пруда в куще деревьев белеет церковь, неподалёку от неё — несколько каменных домов, к ним примыкают кирпичные строения с широкими окнами и плоскими, крытыми железом крышами — заводские корпуса. Окутанные дымом и пылью, они еле видны. Корпуса эти поставлены как попало, вкось-вкривь, их словно бы в беспорядке стянула к себе длинная нацеленная в небо труба. Рядом с главной трубой торчат несколько кирпичных и металлических труб пониже. В некотором отдалении от завода — рощица. Там среди сосен и елей в большом белом доме с высоким чердаком живёт управляющий…Старики рассказывают, что когда-то на этом заводе выплавляли медь. Руду возили издалека, из-под Воскресенска, но было это, видать, накладно, поэтому от меди здесь давно уже отказались. Стали варить стекло, и потянулись на завод со всех сторон люди, искавшие заработка… Вот и Сунагата сейчас манит завод обещанием этого самого заработка.«Заработок, заработок… — думает Сунагат. — Кипит он вместе со стеклом в огромной печи. Коль хочешь добыть его, бери трубку и иди в пекло».Сунагату уже хорошо знакома работа у печи. Подхватываешь концом металлической трубки красное, вязкое, как смола, расплавленное стекло и, обливаясь потом, дуешь в трубку что есть мочи. Тут нужна не только сила, но и ловкость. Если по неосторожности заденешь горячей холявой что-нибудь, либо её, уже немного остуженную, неловко поставишь на пол, — труд твой идёт насмарку: стекло не просто трескается, а рассыпается вдрызг.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38