А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Значит, надо в доме продолжать искать.
Собрал я все документы, которые мне найти удалось, и перенес на кухню. Тут как раз чайник поспел, я себе чайку заварил, и под чаек сжевал кусочек хлеба. Больше мне ничего не хотелось. Вот только чай сделал послаще. Поглядел, что у них в доме запас сахару достаточный, и целых четыре ложки сахару себе положил. Сахар, он и оттягивает хорошо после вечернего перебору, и думается от него лучше, особенно когда в горячем кипятке размешаешь и выпьешь потихоньку, маленькими глоточками, чувствуя, как он в желудке ровным теплом расходится и в каждую твою жилочку проникает, пока в голове тоже не становится тепло и ясно.
Перекусил - и, вроде, сыт. Я вообще в последние годы мало есть стал, да и всей жизнью, сами понимаете, не избалован. Стал я второй раз документы сортировать и перебирать. Паспорта опять не нашел, но все, что Васильича касается, в сторонку откладываю. Его свидетельство о рождении отыскал копию, то есть, выданную несколько лет назад. Уж не знаю, зачем оно ему понадобилось. А в свидетельстве написано, что родился он в Караганде, двадцать второго февраля тридцать девятого года. Ну да, знал я, что Васильич на восемь лет меня моложе, он ведь к нам в часть зеленым лейтенантиком заступил, когда я уже Венгрию прошел и бывалым, понимаешь, себя считал. И в отставку он ушел позже меня, и сразу сплочением ветеранов вокруг коммерции занялся. Но это не потому он был такой активный и хваткий, что на нем почти десяток лишних лет не висел - характер у него другой, на мой непохожий, организаторский характер, я бы и в тридцать лет никакое торговое дело не поднял, а он, я думаю, и в восемьдесят мог бы процветающую фирму создать... Вот как эта цифирка, восемь десятков, в голове мелькнула, так совсем тошно стало. Меньше месяца Васильич до шестидесятилетия не дотянул! И все из-за этих подонков... Ведь крепкий был мужик, не надорвали бы ему сердце - ещё много прожил бы! Вон, какую дочь соорудил! Валентина она ведь, почитай по нашим меркам, поздний ребенок, Васильичу сорок два года было, когда она родилась, а Настюхе за тридцать. Ну, правда, Настюха баба крепкая, и у неё это второй брак был, а у него первый, мы уж все думали, что он так бобылем и доживет свой век, как многие из нас... От первого брака у неё сын остался, который, припомнил я, сейчас где-то в Карелии служит, тоже по следам родителей пошел. А Васильича любил как отца родного, потому что десять лет ему было, как Васильич на его мамке женился, и с тех пор заботой не оставлял... Пометил я мысленно, чтобы ему телеграмму дать, а для этого адрес найти.
Что у Васильича день рождения двадцать второго февраля, это я помнил, мы ведь всегда его день рождения совместно с днем нашей родной Красной Армии отмечали, который бывает на следующий день, и уж было, чего вспомнить! А вот что из Караганды он родом, я впервые прознал. То есть, может и говорил он мне когда-нибудь, а я запамятовал, но, казалось мне, он никогда и не заикался об этом, будто это запретная тема для него была.
Почему запретная, я понял, когда залез в конверт со старыми бумажками и разворошил его. Там справочка нашлась, пятьдесят шестым годом датированная, что полковник Пигарев, расстрелянный как немецкий шпион двадцать седьмого ноября тридцать восьмого года, полностью реабилитирован и все правительственные боевые ордена и награды ему посмертно возвращены, а также письмецо от генерала какого-то, я подписи не разобрал, что теперь он лично берется исхлопотать Феликсу все рекомендации для поступления в офицерское училище, и что его теперь туда на "ура" возьмут, потому как многие его отца помнят, Василия Авдеевича. Вот так так, думаю! Выходит, его отец до рождения сына не дожил, а мать, надо полагать, на положении ссыльной в Караганде оказалась. Я знал, что очень многих родственников расстрелянных военных именно в Караганду высылали...
Это ж надо, думаю, чтоб такая судьба! То-то Васильич о своем детстве помалкивал... И совсем мне стало обидно, так сердце горечью захолонуло, что я испугался, как бы мне самому на больничную койку не загреметь, с инфарктом хорошим... Сколько лет человек свою жизнь выстраивал, и счастье нашел, и с трудностями справлялся, и тут из-за какой-то шпаны все оборвалось! Такая ярость во мне стала подниматься, что готов я был бить этих гадов и бить, чтобы земля под ними горела и чтобы больше никто из них наш белый свет не пакостил.
Вы спросите, может, понимал ли я, что уже одно уголовное преступление совершил, человека убив, и что совсем тяжкие преступления замышляю? Может, умом и понимал, но не думал в тот момент, и меня это не касалось. И я вам вот что скажу: я ведь жизнь свою без крови не прожил, и если награды получал за то, что доводилось убивать людей, которые лично мне ничего плохого не сделали, но которые вооруженными врагами нашего государства были, то уж могло дозволить мне это государство расправиться с теми, кто мне словно острый нож в сердце мне воткнул, жизнь близких мне людей поломав. Приблизительно так я размышлял, если вспомнить. Может, и неправильно, но так. И угрызений совести никаких не чувствовал, да и сейчас не чувствую. Для угрызений совести ко мне другие мертвецы являются, из-за которых, вроде бы, мне угрызаться по долгу службы не положено...
Да, отвлекся я. Вы уж простите старика за болтливость. Нашло-наехало, сами понимаете. Это я, чтобы вы лучше поняли, какие чувства мной владели. И не удержался я, открыл холодильничек, вынул початую бутылку водки, которую Настасья на травках выстаивала, да и выпил разом полстакана в память Васильича.
- Вечная, - говорю, - тебе память, Феликс Васильевич, и не волнуйся ни о чем, я за тебя поквитаюсь, и семью твою от всех бед огражу, насколько сам жив буду...
Тут мне другая мысль в голову пришла. А не мог паспорт в машине остаться, в "бардачке"? Ведь и прав, и техпаспорта я нигде не вижу. Нет, думаю, скорее, он все эти документы при себе носил, но уточнить не мешает. Позвонил я в больницу, позвал Петра Ильича, спрашиваю у него:
- Скажите, а какие-нибудь документы у Васильича были?
- Права и техпаспорт мы у него в кармане пиджака нашли, - отвечает врач. - И ещё кой-какие бумаги, до его предпринимательства относящиеся. Накладные там, доверенность одна имеется нотариальная... Все уже в отдельный пакет сложили, чтобы родным вернуть. Паспорта там не было, уверяю вас. Что, найти не можете?
- Не могу, - признался я. - Вот, свидетельство о рождении нашел, пенсионную книжку, военные дела... Может, они паспорт заменят? Очень не хочется его жену тревожить...
- Я посоветуюсь, - отвечает врач. - Может, и позволят по свидетельству о рождении все бумаги выписать. Но вы продолжайте искать. Может, ещё какие-нибудь места припомните, где его паспорт может находиться.
- Погодите, - говорю я. - Вы сказали, там доверенность есть, на кого-то им выписанная? В доверенности всегда паспортные данные указываются. Может, вы перепишете их оттуда, для всех ваших бумаг, чтобы дело не стояло? Якобы с паспорта списали... А потом и паспорт найдется, не мог же он сквозь землю провалиться.
- Ничего идея, - говорит врач. - Знаете, если нас трясти начнут, чтобы мы поскорей все бумаги о смерти оформляли, то мы так и сделаем.
Попрощался я с ним, положил трубку, малость успокоившись. Хоть дело задвижется, не будет Васильич ждать в морге, когда всю волокиту с его документами утрясут, по-человечески похороним, в должный срок... Ведь и вся организация похорон на меня ложится.
А почему только на меня, думаю? Неужели его друзья-ветераны, вместе с которыми он торговлю вел, устранятся?
И, представьте, только подумал, как в дверь звонят. Я сразу пистолет за пояс, свитер одернул, пиджак застегнул, и только потом дверь открыл. Двое на пороге стоят - те, которых я вместе с Васильичем у палатки видел, они тоже товар разгружать помогали. Одного, помню, Борисом зовут, Павловичем, кажется, а как второго - запамятовал.
- Заходите, - говорю. - Я тут потихоньку в квартире прибираюсь, да прикидываю, как похороны организовывать. Не поверите, но только о вас подумал, а вы уже здесь, легки на помине!
- Ну, - говорит Борис Павлович, - выходит, мы друг у дружки мысли читаем, и неудивительно.
А второй, имени которого не помню, кивает.
Прошли они в квартиру - и ахнули.
- Да, - говорят, - поработали мерзавцы!
- Это ещё что, - говорю, - вы бы вчера видели, до того, как я за уборку взялся! Сегодня к вечеру, авось, совсем пристойно будет.
- Так и наши жены подойдут, помогут, и мы подсобим, верно, Лексеич? говорит Борис Палыч, и я, по крайней мере, теперь соображаю, что второго Лексеичем зовут. - Так что только скажи, что и как делать, а мы все исполним.
- Это хорошо, - говорю, - потому что в тех делах, что больших хождений требуют, я не то, чтобы очень. И с готовкой стола тоже. Тут женщины весьма даже пригодятся. Ну, и любой мужик к делу потребуется, когда с моргом надо будет разбираться и гроб нести.
- Все сделаем, не беспокойся, - заверяют они, и пол-литра достают. Давай, говорят, по нашей по солдатской в светлую память Феликса Васильевича, пусть земля ему будет пухом, и за здоровье его жены и дочери, чтобы они оправились и больше бед не ведали, и хоть на душе у них незаживающих шрамов не осталось.
Я так понял, они, как и я, с самого утра озарились маленько, с тоски да с печали.
Сели мы на кухне, дернули по одной и по второй, и в память и во здравие, и я говорю:
- Как по-вашему, кто это подлое дело учинил? Те трое, которых я вчера утром возле палатки видел?
- Почти наверняка они, - отвечает Палыч. - Братья Сизовы, расперемать их так. Только со вчерашнего вечера их уже не трое, а двое.
- Как это? - спрашиваю я, со всем выразимым недоумением.
- А вот так, - принимается объяснять Лексеич. - Вчера поздно вечером среднего брата, Олега, пристрелили насмерть, прямо у рынка.
- Надо же! - ахаю я. - И кто, по-вашему, это сделать мог?
- По-разному люди толкуют, - говорит Палыч. - Милиция сегодня весь рынок опрашивала. Но, в основном, думают, что это или кто-то из торговцев, которым надоело непомерную дань платить, или война банд началась. Эти братья Сизовы, говорят, многим крупным бандитам поперек горла встали, потому что они даже бандитского закона не признают. Одно время слухи ходили, что есть над ними кто-то покрупнее, потому что иначе получалось, что они одной наглостью и готовностью на любое зверство пойти рынок держат, а сами, к тому же, не очень умны, чтобы до каких-то вещей додумываться, но их хозяина так и не удалось вычислить. Сперва говорили, что это Кусок, самарский "авторитет", как эту сволочь теперь называют. Но Куска убили в прошлом году, а на Сизовых это не отразилось...
- Да директорская "крыша" их сделала! - перебивает Лексеич. Директору надо торговлю своими изделиями вести, а какая тут торговля, когда все в страхе перед Сизовыми ходят!
- Это какого директора? - спрашиваю. - Букина, что ли?
- Его самого! - говорит Палыч. - Когда это вы познакомиться успели?
- Да заезжал вчера, соболезнование выразить, - объясняю. - Вот и познакомились маленько. Значит, у него и "крыша" есть? Зачем она ему?
- Как зачем? - удивляются мои гости. - Он же такие дела крутит, что без "крыши" никак нельзя!
- Какие дела? - спрашиваю. - Он мне плакался, что их налогами душат, с работниками завода рассчитаться не может!
- Плакаться он горазд, - говорит Палыч. - А ты на его дом погляди! Лучший дом во всем городе, дворец натуральный! И погляди, сколько левых машин с грузом каждый Божий день с завода уходит! Он, небось, и к тебе подкатывался, чтобы через Союз Ветеранов торговлю вести, по безналоговым льготам?
- Точно, - говорю, - подкатывался. Рассказывал, что и с Васильичем про это толковал.
- Верно, толковал, - говорит Лексеич. - И Васильич послал его куда подальше. Потому что говорит, на бумаге выглядит все это очень красиво, чтобы быть торговым посредником, пользующимся безналоговыми льготами, но ведь за несколько лет на заводе столько продукции уворовано, что, только втянись в это дело, обязательно крайним окажешься, спишут на тебя все грехи и сядешь до скончания времен. А Букин, который тебе бумаги будет на подпись таскать, при первом же удобном случае на тебя весь коллектив завода науськает: вон он, гад, который нашими изделиями спекулирует и вашу зарплату замыкал, ату его! Ведь на части разорвать могут, народ у нас такой попадается, что больше верит слову начальства, чем глазам своим, которые Букинский особняк мозолит. А как припишут тебе хищения на всю стоимость особняка, и уляжешься ты отдыхать на нары, так Букин начнет следующего простофилю искать, чтобы на него очередные хищения списывать.
- Все точно, - кивает Палыч. - Васильич именно так говорил, а он мужик башковитый, любой подвох за версту чует... чуял, - поправился он.
- Послушайте! - говорит Лексеич. - А ведь смерть Васильича Букину очень выгодной получается. Мы без Васильича как без рук, и теперь Букину только ждать остается, когда мы свою торговлю завалим, разоримся, и к нему на поклон придем: мол, не откажи в милости, дай твоими изделиями торговать, чтобы мы по миру не пошли... И навяжет он нам свои условия, и будем мы ему все бумаги подписывать, и будет он пользоваться всеми освобождениями от налогов, которые ветеранам предоставляются, и так нас запутает в свои махинации, что нам останется только под его дудку плясать и конца ждать!
- Вроде, верно, - говорит Палыч. - Только откуда Букину было знать, что Васильич умрет? Его явно запугать хотели, а это и впрямь больше на братьев Сизовых похоже.
Я в разговор не вклиниваюсь, сижу, слушаю, на ус мотаю.
- А Букину и незачем было это знать! - заводится Лексеич. - Ему надо было, чтобы на время Васильич в семейных неприятностях завяз, не вылезал из больницы от жены и дочери, а он бы тем временем нас в бараний рог скрутил и провел бы через нас всякие документы на избавление от налогов, потому что его продукцией военные ветераны торгуют! Когда Васильич к делам вернулся бы, он бы уже ничего изменить не смог! А что помер, так ещё лучше - вообще на дороге не стоит! А "крыша" директорская, она, я тебе скажу, вполне на такой бандитизм способна!
- Тише, тише! - говорю я, а сам разливаю ещё по трети стаканчика. Неровён час, у кого-нибудь из вас сердце прихватит. Мы ж теперь не те орлы, что прежде, инвалидная команда мы, какую поискать! Давайте выпьем, и объясните мне толком, что это за "крыша" такая у директора Букина, которая на бандитизм способна.
Мы выпили, и Палыч объясняет:
- У них все официально, они профсоюзом работников грузовой пристани называются. Только почему-то эти работнички тюков на баржи не таскают, как грузчикам положено, а на иномарках разъезжают!
- Так куда же, говорю, милиция смотрит?
- На милицию грешить трудно, - вздыхает Лексеич. - И майор Наумкин нормальный мужик, и все остальные, и оперативники, и участковые. Хорошие ребята, не продажные. Это я точно тебе скажу. Но и опыта у многих нету, и мало их, и ведь за одни иномарки не арестуешь, доказательства нужны, а с доказательствами туго. Народ знает, что для себя безопасней с милицией не связываться, и из свидетелей лишнего слова не вытянешь. С кем могут - с тем разбираются, но это больше по мелочи выходит. Говорят, майор даже в область писал, чтобы направили к нам на время хорошую следственную бригаду со всеми полномочиями, да подкрепление к ней, но куда там! В области точно так же рук не хватает.
- А какое они себе здание под "профком" заняли! - говорил Палыч, имея в виду тех бандюг, что, оказывается, при директоре Букине навроде личной охраны. - Трехэтажный дом, весь в евроремонте, тоже по Двадцатипятилетия Октября, немного директорских хором не доходя. А по документам все правильно. Милиция проверяла, и все ведомости сходятся, что это они грузчиками заработали, работая день и ночь, с доплатами за особо ценные и хрупкие грузы, и имеют право на заработанные деньги здание родного профсоюза отремонтировать! Тьфу!
- И смех, и грех! - поддерживает Лексеич. - А ведь не подкопаешься!..
Кое-что мне ясным становится, и я спрашиваю:
- А эти Сизовы, они, небось, тоже в хоромах живут?
- Нет, - отвечают мне, - эти держатся от глаз подальше, на самой окраине, где уже город кончается и сразу село Плес начинается. Дом, похоже, большой и справный, правда, за глухим высоким забором его не очень разглядишь. Забор этот ещё их отец ставил, который был ещё тот живоглот. А что там, внутри - может, хоромы царские, отделанные золотом, а может, грязь и убожество - никто не знает. Правда, известно, что они и всю сантехнику итальянскую закупали, и две ванны, и два унитаза... Так что, надо полагать, у них со всеми удобствами сделано. И ещё они соседний дом прикупили, где семья местных пьянчуг жила - дали пьянчугам какие-то деньги, те и отвалили невесть куда, подписав все бумаги. Но они этот дом ещё не начинали ремонтировать, так и стоит пока пустой развалюхой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38