А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Как же вас так? Вы такой молодой! Почти мальчик…— Неуставные отношения, — густо покраснев, пробасил Гришка.Но она не понимала значения этих казенных слов, придуманных каким-то дебилом и бесконечно повторяемых другими дебилами и, моргая черными ресницами, глядела на солдата.— Нет, это все злоба, это человеческая жестокость и злоба, — прошептала она, кротко глядя на поглощавшего кашу солдата.Когда Григорий насытил свой молодой здоровый аппетит, несмотря на обломки передних зубов, мешавшие ему сделать это, он осмелился задать горничной вопрос:— Скажите, пожалуйста, а кто же такой ваш хозяин? Если бы не он, лейтенант и охранники убили бы меня.Горничная загадочно улыбнулась.— Это очень крупный человек. Он занимает высокий пост. Но толком мы о нем ничего не знаем. И этого нам не надо. Нам здесь хорошо, мы очень довольны. Он никого никогда зря не обижает. Но не дай Бог ослушаться его или сделать что-нибудь не так… Он этого не прощает.— Короче, он султан? — спросил Гришка. — И у него здесь гарем?— Да нет у него никакого гарема, он ведет уединенный образ жизни. Я же говорю, мы о нем ничего толком не знаем. Знаю одно — все люди, которые у него работают, пережили много в этой жизни. И в этом хозяин имеет преимущество перед всеми нами. Он пережил гораздо больше всех. Никто не знает ни его национальности, ни откуда он родом, и очень мало о его прошлом. Лишь иногда он рассказывает какие-то эпизоды о себе. И волосы встают дыбом, когда он рассказывает о таких страшных вещах с улыбкой. Например, как его зверски избивали в детстве, как морили голодом в холодном погребе с крысами, как воры заставляли его в восьмилетнем возрасте влезать в окно через форточку и вытаскивать оттуда деньги и ценности. А он получал за это кусок хлеба и пиалку чая. И не имел права отказываться, потому что за это могли убить. Он рассказывал, что однажды, удирая на машине от погони, его выбросили в дремучем лесу, думая, что он умирает. А он, тринадцатилетний мальчик, истекая кровью от полученной ножевой раны, прошел-таки несколько десятков километров и был спасен каким-то лесником. Спустя многие годы он нашел этого лесника, хотя он уже был не лесник и жил совсем в другой точке России. И он помог этому леснику, и его сыну, попавшему в тюрьму. Теперь этот лесник стал фермером и процветает. А сын… Он стал ближайшим помощником хозяина, его зовут Олег Александрович Муромцев, ты его видел, он тоже очень хороший человек, только иногда выходит из себя и громко кричит и страшно бранится, даже на хозяина. Но тот на него никогда не сердится, посмеивается только или скажет такое, что тому становится неловко и он замолкает. А так чего только не было в жизни хозяина — он лазал по горам, прыгал с парашюта, переходил границу, участвовал в каких-то боевых операциях… Так-то вот… Как тебя зовут, солдат?— Гриша, — опять густо покраснел солдат. — А вас?— Меня Фатима. Моих родителей убили чеченские боевики за то, что отец отказался давать им пристанище. На моих глазах мать и отца привязали к столбам и расстреляли. Я ждала своей участи, ты представляешь, какой бы она была? Но тут им помешали, началась стрельба, и боевики удрали. А нашу семью перевезли в Россию, меня, братишек и сестренок. Я работала в столовой подавальщицей. А он приехал с комиссией. И… взял меня сюда.— Ты… его любовница? — заикаясь, спросил Гришка и покраснел до какого-то кошмара. Он боялся, что его лицо просто сгорит от стыда.— Какой же ты дурак, — нахмурила густые брови Фатима. — Мне всего-то девятнадцать лет. Я же говорю тебе, что он порядочный человек. Видно, ты тоже немало нахлебался, солдат Гриша, раз так судишь о людях, которые сделали тебе добро. Я тут просто живу и работаю. А никаких любовников у меня нет. Телохранители хозяина тоже очень порядочные люди, несмотря на их грозный внешний вид. Они из солдат и офицеров, имеющие опыт боев и сражений, они имеют правительственные награды. Они нищенствовали и бедствовали, забытые государством, пославшим их на войну, работали то грузчиками, то сторожами на складах. И он их всех устроил сюда, после тщательной проверки, разумеется. На порядочность. Это его единственный критерий в жизни.— Хочешь, я расскажу тебе, за что меня так избили, — стал приходить в себя Гришка.— Хочу, — загорелись любопытством черные глаза Фатимы.Он, слегка приподнявшись на пухлой подушке, рассказал ей всю свою историю. Она слушала, открыв рот.— Бедный мой, — прошептала она. — Ты тоже так много пережил… Бедный…Она стала гладить Гришку своей нежной мягкой рукой по телу. Сладкая истома пробежала по всем его органам, и он почувствовал, что, несмотря на ласки лейтенанта Явных, он ещё вполне полноценный мужчина. Хорошо, что он тогда сумел сгруппироваться, загораживая от кованых сапог остервенелого блюдолиза свои половые органы. А ведь этому учил его ещё покойный отец, что делать в случае того, если сбили на землю и начали безжалостно пинать ногами. Загораживать лицо и половые органы… Это ему помогло…— Ты слишком возбудился, — покраснела и Фатима, слегка дотрагиваясь до его воспрявшего органа. — Это нехорошо. Мне строго-настрого запрещено кокетничать с гостями. Просто мне стало жалко тебя, Гриша.— Нечего меня жалеть, — пробасил солдат. — Я не убогий какой-нибудь. — При этом он не переставал гладить Фатиму по спине в шелковом платье.— Ты нравишься мне! — вскочила с места Фатима. — И я не хочу скрывать это. Но если сейчас сюда войдет хозяин, я буду строго наказана, а, возможно, и изгнана из дома навсегда. И мне этого вовсе не нужно. Мне очень хорошо здесь.— Но я же ничего от тебя не требую! — привстал на постели Гришка.— Знаю я вас, — уже доброжелательно улыбнулась Фатима. — С вами, солдатиками, тоже шутки плохи… А я ещё девушка… И блюду обычаи предков… Я вижу, ты покушал, и я уберу все это.— А ещё придешь?— Это как мне будет приказано.— Придет, придет, — послышался в дверях голос Иляса. — Только вас, молодых, и оставляй вдвоем. Вот что такое молодость! Только что лежал трупом, чуть этой ночью не стал настоящим трупом, а уже флиртует с восточными красавицами. Нет, за вами нужен глаз да глаз…Фатима густо покраснела, опустила руки и стояла по стойке смирно, глядя в пол, хлопая длинными черными ресницами и нервно кусая губы.— Да что ты так смутилась? — похлопал её по щеке Иляс. — Иди, убери все это, а потом возвращайся. Солдатику одному скучно, он нуждается в женской ласке. И я ему верю, он не допустит лишнего. А допустит, мы его покритикуем. По-отечески. Сколько сейчас было бы твоему отцу лет, Григорий?— Отец был пятьдесят восьмого года рождения. Значит, ему было бы сорок один.— Ну вот, а мне двадцать третьего декабря стукнет полтинник. По крайней мере, так по паспорту. Так что, я тебе больше, чем отец. И не дам совершать ошибок. Ты будешь находиться под моей опекой и моим контролем, согласен?Гришка промолчал, едва заметно кивнул головой.— Иди, Фатима, — махнул рукой Иляс. — Мне надо поговорить с солдатом.Фатима покатила столик к выходу. Дверь закрылась.— Мне известна вся история, о которой тебе рассказал следователь Николаев. И я прекрасно знаю, почему ты стрелял в жену мэра. И должен тебе сказать, что ту актриску, которая ударила тебя по руке, ты должен поить по гроб её жизни. Если бы ты пристрелил эту сучку, отмазать тебя было бы невозможно. Не все в наших руках. Такое явное преступление на глазах у кучи свидетелей, ужас… Даже мне страшно, хоть в жизни я боюсь только комаров. Нет, пожалуй, ещё сомнительных ситуаций, в которую ты чуть не попал. Ты обо всем этом помалкивай, солдат, это не так уж безопасно, как тебе теперь кажется. Я ведь вижу, что ты уже все растрепал этой красавице, растрепал, хоть твои разбитые губы едва шевелятся после ударов этого ублюдка. Хорошо еще, что она безмолвна как рыба. А вообще, мне твоя словоохотливость не нравится, ты же мужчина, а, значит, должен уметь держать язык за зубами. Скажу тебе вот что — тебя этой ночью собирались убить. Да, да, убить, поэтому ты и здесь. А твой киллер далеко-далеко. А его помощник совсем уже далеко, беседует с Аллахом. Так-то вот, что таращишь глаза? Я говорю правду, как это делаю всегда с людьми, которым желаю добра. Наворотил дел, которые черта с два расхлебаешь. Не будь ты избитый и израненный, такой весь из себя несчастный, приказал бы я тебя выпороть вот здесь, как сидорову козу за твои подвиги, поганец!Иляс рассвирепел, глаза налились кровью, он стал ходить туда-обратно по комнате, бормоча под нос проклятья в адрес нелепого солдата. Потом вдруг успокоился, подошел к напуганному Гришке и похлопал его по щеке.— Ладно, мир! Ты мужчина, и это главное. А отомстить за своего отца — это великое и достойное мужчины дело. Просто, месть может быть разной, гораздо более изощренной и полезной для общества. Например, скажу одно, если бы не та актриска, ударившая тебя по руке, ты бы сейчас гнил в СИЗО, и лучшее, что мы смогли бы для тебя сделать, это снизить срок на суде, объясняя все твоим сиротством, невыдержанностью и тому подобными глупостями. А я вот провел на нарах не менее половины жизни и скажу тебе откровенно — это не самое лучшее место на земле. А в результате того, что твое покушение не удалось, даже выстрела не было, ты находишься не в СИЗО, а здесь и плюс к тому получишь материальное возмещение за геройски погибшего отца в сумме сорока пяти тысяч долларов США. Они будут вручены тебе, когда ты окончательно поправишься и уедешь отсюда домой.— Почему домой? — Из всей красочной речи Иляса Гришку поразили только эти слова.— Ты будешь, комиссован, солдат. Я все улажу. Твоя несчастная мать нуждается в тебе и твоей помощи. А выгребать говно из резиденции мэра найдется кому и без тебя. К тому же он больше не будет мэром. Уже через месяц. М ы так решили, и он снял свою кандидатуру на перевыборах.— А если я не хочу быть комиссован? — приподнялся на постели Гришка, дотронулся языком до обломков зубов и едва не вскрикнул от боли.— Это ещё почему? — нахмурился Иляс, не любивший, когда ему возражают.— Я хочу воевать. Мне ещё год служить, — гордо заявил Гришка.— Ах вот оно что, — зловеще улыбнулся Иляс. — Я, кажется, догадываюсь, кто тебя тут накачивает на подвиги. И эта личность сейчас отправится в холодную комнату на хлеб и воду. Эй! — хлопнул он в ладоши. — Фатима!— Да не надо же! — взмолился Гришка. — Я прошу вас! Не в этом дело! Я давно хотел туда, как только узнал об операции на Кавказе, мне стыдно заниматься уборкой территории не только моего кровного врага, но вообще кого бы то ни было. Я тоже хочу достойно глядеть в глаза людям.На пороге появилась Фатима, кротко глядя на хозяина. Тот бросил на неё и на Гришку многозначительные взгляды.— Вы звали? — ангельским голоском спросила она, глядя на хозяина черными как смородинки глазами.— Да, звал. Принеси нам по рюмке коньяка и фруктов. Я вижу, солдат созрел для мужской пищи. Быстрее!Она вышла. Иляс молча уставился на Гришку.— Опять же ты прав, солдат, как это ни странно. И ведешь себя, как мужчина. Мы подумаем о тебе. А то, что ты решил отомстить не только за своего отца, но и за её родителей, это славно. Может быть, тебе и представится такая возможность. Только учти одно — не все возвращаются оттуда.— Знаю.— И пуля в лоб не самое страшное. Пленных подвергают изощренным пыткам, солдат.— Знаю.— А раз знаешь, тогда поедешь. Только там нужно кое-что уметь. Не в обиду тебе будь сказано, на твое опять же счастье, но ты даже не успел нажать курок, целясь в своего противника. А там такие варианты не проходят, расплата за нерасторопность наступает мгновенно. Мы направим тебя в соответствующую учебку, ты проведешь там три месяца. А потом поедешь в Чечню, раз того желаешь.— Тогда там уже все кончится.— Кончится, так кончится! — крикнул хозяин. — Только что-то веками не кончается, — добавил он. — Ладно, надоел ты мне со своими требованиями! Все! Где коньяк?Фатима внесла на золоченом подносе две маленькие рюмочки с коньяком и ломтики лимона, посыпанные сахарной пудрой.— Давай, за нашу мужскую дружбу! — провозгласил Иляс. — Только учти одно — у меня либо друг, либо враг. Терциум нон датур, третьего не дано! Поехали!Они выпили, пожевали лимоны.— Все. Я пошел. Деньги будут доставлены твоей матери в Краснодарский край. Пусть сама решает, что с ними делать. А ты останешься служить, раз хочешь того. Но главное, держи язык за зубами. А твой враг получит то, чего достоин, и можешь считать, что и ты поучаствовал в осуществлении справедливого возмездия. И ты, — сверкнул он глазами на Фатиму, — держи язык за зубами, ты знаешь, что бывает за словоохотливость?Фатима густо покраснела, из глаз потекли слезы.— Все, успокойся, расскажи ему что-нибудь. Теперь уже говорить можно все. То, что не надо, вы уже друг другу порассказали. Эх, воистину, язык мой — враг мой, — вздохнул Иляс и вышел из комнаты… 9. — Ты уж извини меня за ночной звонок, Эдуард Григорьевич, — приветливо улыбался Иляс, сидя в черном костюме за шикарным столом в своем рабочем кабинете. Напротив него сверкал роговыми очками довольный произошедшим Верещагин. — События-то, сам понимаешь, какие творятся. Я погорячился, честно говорю, погорячился, и все. Сам посуди, будят меня, говорят — похитили солдата, выстрелы слышны. Охранник избитый валяется. Черт знает, что. Я спросонья и вспомнил про давешний инцидент в твоей резиденции, даже не подумал, зачем тебе это могло понадобиться, такая попадаловка… Правда, до сих пор не могу понять, кому он все-таки мог понадобиться, загадочная какая-то история. Но, впрочем, нам сейчас с тобой не до солдата. А нам до комбината. Врать не стану, дела надвигаются грозные, Эдуард Григорьевич, события нарастают, словно снежный ком, и мне доложили надежные люди из Москвы, что в самые ближайшие дни грядет проверка из Генеральной прокуратуры. Как был приватизирован комбинат, прекрасно знаешь сам, знаю и я. Тебе светит очень серьезная статья, Эдик. Друзья твои, с которыми ты так славно развлекался в Амстердаме, теперь, сам знаешь, не у власти, помочь тебе они не могут, да и если бы могли, не захотели бы. Такие никому не помогают. А помочь тебе можем только мы — губернатор Лузгин и я. Мы покупаем у тебя акции комбината, все, что у тебя есть. Разумеется, по очень льготной цене. Комбината ты лишаешься, выправляешь себе фальшивый паспорт и катишься отсюда чем дальше, тем лучше. А вот акт продажи акций соответствующему лицу будет оформлен надлежащим образом, к этому не придерется никакая комиссия, никакая Генеральная прокуратура. Короче, остальное наш проблемы. Твои проблемы мы с тебя снимаем, Эдик. Ты получаешь кругленькую сумму, оформляешь акт продажи и… становишься гражданином мира. Для тебя это очень хороший вариант и раздумывать тут, практически, не о чем…— Я не могу сказать, что это очень хороший вариант, Иляс Джумаевич, — возражал Верещагин. — Я не вижу никаких оснований для того, чтобы мне бежать отсюда, как заяц. Да, определенные нарушения при приватизации были, но у кого их не было в те бурные послекоммунистические годы? Тут дело в другом, против меня ополчились вы с губернатором, вы больше не хотите помогать мне, и я не понимаю, почему такая немилость? Я честно делился с вами…— Ты делился, шакал? — сразу помрачнел Иляс, привставая с места. — Ты называешь это делиться? Ты считаешь нас с губернатором за полных идиотов? Понимаю, понимаю, ты — инженер с высшим образованием, твоя жена — интеллектуалка и меценатка, а мы с Семеном Петровичем заурядные уголовники, у него восемь классов образования, у меня ни одного, врать не буду, моя нога ни разу не ступала на школьный порог. Но считать до определенной суммы меня научила эта поганая жизнь, в которой каждый за самого себя. Хочешь, я тебе назову номер одного очень интересного счета в швейцарском банке? Хочешь, я назову сумму этого счета? Хочешь, я назову имя обладателя столь пухлого счета? Вернее, обладательницы. Что-то ты взбледнул с лица, Эдуард Григорьевич… Может быть позвать к тебе врача из травматологического отделения, чтобы ты скорее отмучился?— Ты опять про это? — прошептал помертвелыми губами Верещагин.— Да ладно. Об этом не будем, все это сущие мелочи, я уже сказал, Эдик. Ты думай о другом, например, о счете в швейцарском банке, на котором лежит триста двадцать три миллиона долларов на имя некой…— Не надо!!! — закрыл ладонями уши Верещагин. — Не надо, нас могут услышать! Я на все согласен, только… только…— Полагаю, ты хочешь спросить, сколько мы тебе дадим денег за твои акции? Не так ли?— Так…, — выдохнул мэр.— Мне поручено предложить тебе сумму в один миллион долларов.— Да ты с ума сошел! За мои акции? Миллион долларов? Да ты знаешь, сколько они стоят?— Значит, счет почти в треть миллиарда ты в расчет не берешь? Ох, и жаден ты, над тобой маячит тюремная параша, а ты цепляешься за жалкие деньги. Там у тебя будут другие критерии, я тебя уверяю, исходя из собственного опыта.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26