А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И вы это знаете не хуже меня. Так что не надо насчет сограждан. Я вам предлагаю отобрать у Верещагина все его голоса. Совершенно серьезно. И стать мэром Южносибирска.— А как же… Эдуард Григорьевич? — промямлил Рахимбаев.— Он не оправдал оказанного ему высокого доверия. Он фраер и позер, простите за жаргон. И им скоро займется Генеральная прокуратура. К тому же он развратный человек и на него имеется компромат. Короче, Верещагин снимает свою кандидатуру, и вы остаетесь один на один с Белогорцевым. Мы вам даем эфирное время, мы агитируем за вас и в то же время льем потоки грязи на Белогорцева. И через месяц вы из этой халупы перебираетесь в особняк Верещагина.— А как же…? — Рахимбаев опасливо поглядел на строгого вождя на стене.— Это пускай, он нам не мешает, — махнул рукой Иляс. — Нам мешает закрутившееся дело вокруг нефтеперерабатывающего комбината. Белогорцев имеет на руках серьезные компрометирующие документы, и вскоре тут может завязаться очень серьезная возня, которая, скрывать не стану, нам вовсе не на руку. А вы, когда станете мэром, закроете глаза на все, что там творилось и будет твориться. На депутатские выборы идем нога в ногу — наше «Единство» или «Медведь», как его теперь называют и ваша КПРФ. В Думе будем заседать на равных, а Белогорцева, которого поддерживает «Отечество — Вся Россия», задавим. Ладно, детали обсудим позже. А пока у меня к вам один вопрос. Вы согласны, или мне подыскать другую кандидатуру?— Согласен, — ни секунды не думая, ответил Рахимбаев. Но стыдливо поглядел на вождя и добавил: — Но ведь на этом комбинате творятся жуткие дела, ведь обманывают народ…— Вы семьдесят лет обманывали народ, — спокойно ответил Иляс. — И то, как ни странно, многие вам до сих пор верят. А тут, подумаешь, не так приватизировали, вместо сотни хозяев всего-то трое. А скоро будет только двое, третий отколется, как ненужный нарост. Вы понимаете, кого я имею в виду, Юнус Абибуллаевич?— Разумеется, — побагровел Рахимбаев, вспомнив ледяную улыбочку Верещагина и его роговые очки. А потом вспомнил вальяжную Веру Георгиевну и побагровел ещё сильнее. Как же он ненавидел эту сладкую парочку…— Я делюсь с вами, как со своим человеком, обратите внимание и на этот аспект нашего разговора. После того, что вы уже знаете, вам отсюда только две дороги — либо в мэрский особняк, либо на городское кладбище. И то, что вы выбрали особняк, это, я полагаю, правильное решение. Разумеется, ваши действия будут контролировать наши люди. Вашим доверенным лицом на выборах отныне будет Олег Александрович Муромцев, активный, исполнительный человек и мой близкий друг. Он вежлив, аккуратен, очень смел, умеет делать абсолютно все — водить все виды машин, стрелять с обеих рук, драться всеми возможными способами, танцевать вальс, готовить бешбармак, лазать по стенам. И главное — врать, безобразно врать всем. Кроме меня, разумеется. — добавил он. — Олег Александрович! — крикнул он, приоткрывая дверь. — Пройдите сюда, нам нужны ваши консультации.Жерех с постным лицом зашел в кабинет и скромно сел у двери, строго глядя на Рахимбаева и Иляса.— Олег Александрович, вы немедленно должны ехать на телевидение и сообщить гражданам, что Верещагин снимает свою кандидатуру. Затем слово будет предоставлено Юнусу Абибуллаевичу. А вы должны за эти пару-тройку часов хорошенько обдумать, что вы будете говорить избирателям. Говорите все, что угодно. Кроме одного. — Он зверским взглядом поглядел на воспрявшего духом Рахимбаева. — Кроме дел на комбинате. Об этом ни слова, ни намека. Если будут вопросы на эту тему, ответите, что, на ваш взгляд, там все происходит согласно закону. Итак, действуйте. А завтра, я полагаю, по телевидению выступит сам Семен Петрович. И вы воочию убедитесь в его поддержке. Мы верим в вас, Юнус Абибуллаевич! Мы полагаем, что вы будете достойным мэром маленького, но очень важного для России города. И не позволите себе того, что позволял этот Верещагин. Кстати, чтобы не быть голословным, могу показать вам его заявление в Избирком, где он просит снять с выборов его кандидатуру. — Он вытащил из черной папочки бумагу и протянул её Рахимбаеву. Увидев документ воочию, Рахимбаев затрепетал от радости. Уж не сон ли это? Уж не небесные ли силы пришли к нему на помощь? Нет, скорее, силы другие. А, впрочем, все равно, хоть с дьяволом, но против этих выскочек, ворюг, позеров, наживающихся на народной нищете! Поглядит тогда на него Верещагин! Из-за решетки поглядит… Воистину, смеется тот, кто смеется последним. Рахимбаев вспомнил какой-то прием у губернатора области, куда пригласили и его, как руководителя местной организации КПРФ. Как смаковала эта сучка, жена Верещагина, его имя-отчество, как она иронизировала над его низкими процентами, над его постоянным упорным желанием стать мэром. Ему доложили, что за глаза Верещагина называет его «упорный Юн-су.» Да, порадовались тогда на него эти золоченые господа… От блеска её бриллиантов слепило в глазах, платье на ней было не иначе как от Версаче или Валентино. И он, в своем мешковато сидящем сером костюме, не успевший даже погладить брюки, он, безнадежно проигравший выборы, вторично проигравший. Он уже не мог заикаться о фальсификации результатов выборов, какая там фальсификация, когда девять процентов против семидесяти пяти? С каждым разом все меньше и меньше… Неужели эти люди настолько всесильны, что могут из его семи сделать семьдесят? А ведь могут, он верит, что могут…— Итак, господа или товарищи, как вам будет угодно, — сказал, вставая с аскетического стула Иляс. — Я поехал. Вы, Олег Александрович, теперь будете неотлучно при товарище Рахимбаеве. Ну а вы, Юнус Абибуллаевич, — загадочно улыбнулся Иляс, — теперь неотлучно при господине Муромцеве. Как сиамские близнецы. И уж совсем напоследок. Никаких шуток, Юнус Абибуллаевич, никаких лишних слов и жестов. Я понимаю, вы окрылены и настроены на борьбу, но учтите, в нашем деле главное — терпение и выдержка. Впрочем, я в вас верю, вы были первым секретарем райкома, как раз, когда я чалился тут неподалеку, — откровенно сказал Иляс. — Ваша фамилия произносилась в нашем цугундере с большим уважением, чем имя Господа Бога или Аллаха. А пути господни неисповедимы, сегодня ты на дне жизни, завтра на гребне славы, а послезавтра опять на дне. И ничего страшного я в этом не вижу. Действуйте господа-товарищи, я поехал…Он повернулся и быстро вышел в дверь, в приемной строго поглядел на секретаршу и старушек и исчез… 5. …Застолье получилось довольно мрачным. Верещагин не мог скрыть своего угнетенного состояния, жестокие слова Иляса не выходили у него из головы. На фоне того, что он сказал, давешний инцидент с солдатиком и его выстрелом и впрямь казался детской игрой. А вот его супруге казалось по-другому. Она даже склонна была полагать, что все это не случайность, и это несостоявшееся покушение подстроено врагами Эдика. Но, подумав, все же решила, что это хоть и очень неприятная, но случайность. Если бы Иляс хотел расправиться с мэром, вряд ли бы он прибег к столь ничтожному исполнителю. А то, что солдатик, пытавшийся стрелять в нее, был сыном того самого крутого бравого капитана, это безусловно. Значит, он давно готовился, с первого дня его появления на их территории… А, может быть, и раньше… Но, самое главное, откуда он узнал обо всем этом? Если сейчас ему лет девятнадцать, то тогда было четырнадцать. Да и какая разница, сколько ему было? Откуда он узнал, вот что интересно? От симферопольских оперативников? Вряд ли… От исполнителей? Вообще нереально, они почили в бозе уже через несколько дней после выстрелов, их усердие было вознаграждено соответствующим образом. «Эти вещи я беру на себя», — шепнул ей тогда Эдик. — «Это, как теперь говорится, мои проблемы». Но когда она спустя некоторое время спросила его насчет возможности распространения нежелательных сведений, он зловеще поглядел на неё сквозь роговые очки и, чеканя слова, тихо произнес: «Никто ничего никогда уже не скажет.» И она прекрасно поняла мужа, в очередной раз подивилась на него. А ведь когда она затевала всю эту историю, она не верила ему, она считала его слишком мягким, интеллигентным для осуществления такого грандиозного плана. И лишь одна его черта обнадеживала — полное отсутствие нравственных принципов. Она знала, что для своей выгоды он готов переступить любую черту, только не думала, что у него хватит смелости, изобретательности, а, главное — такой жестокости в выборе средств. А он оказался неутомим в этом коварстве. История с сокровищами Остермана вдохновила его на подвиги, словно полководец он обдумывал каждый шаг, каждую мелочь… И как все замечательно получилось… А теперь? Неужели фортуна отвернулась от них?«Я, кажется, знаю, кто рассказал обо всем этом солдату», — поняла Вера Георгиевна. — «Это ни кто иной, как следователь Николаев, дотошный, въедливый сухой человек. Какую мы сделали глупость, что не ликвидировали и его, почивали на лаврах. Когда этот Клементьев оторвался от хвостов в Москве, он безусловно встречался с Николаевым и все ему рассказал. Почему же тогда Николаев ничего не предпринял? А что он мог сделать? Понял, что слишком неравны силы… А теперь… Что будет теперь?»Отсидев тягостное застолье, ещё раз расцеловав Жанну Опрышко за то, что она спасла ей жизнь, Вера Георгиевна проводила гостей и вернулась к сидящему за столом и цедящему виски мужу. Положила ему руку на седую лысеющую голову.— Рано ты сдаешься, Эдик. Не ожидала от тебя такой слабости.— Что рано?! Что?! — вскочил с места Верещагин. — Он требует, чтобы я снял свою кандидатуру, и тогда они помогут мне уладить дела на комбинате. Но разве им можно верить? Это же совершенно беспринципные люди, это бандиты, понимаешь ты — б а н д и т ы! Надо, наконец, назвать вещи своими именами. Мы связались с бандитами, и разбогатели благодаря бандитам, а теперь мы стали им не нужны. И он совершенно прав, этот воин Чингисхана, цена моей жизни отныне копейка!— Тому, кто не умеет держать себя в руках, всегда цена копейка, — заметила Вера Георгиевна. — Тут важно не горячиться и проанализировать ситуацию. Про ту историю он тебе ничего не говорил? Ну, с сокровищами Остермана и… тому подобным…?— Нет, — твердо ответил Верещагин. — Насчет этого ни намеком, ни единым. Он другое кое-что говорил… Но это не важно, — отвел глаза он.— Ты не темни! — рявкнула на него супруга. — Нам сейчас не до церемоний. Говори прямо, чем он тебя шантажировал?— Во-первых, делами на комбинате, а во-вторых, ну… была одна поездочка с правительственной делегацией в Амстердам. Там один… Белый его фамилия… Он устраивает высоким людям… как тебе сказать…— Высоким людям интересный досуг, — охотно подсказала жена. — Это уже проходили на самом высоком уровне. Короче, тебя там снимали на видеокамеру. Так?— Я там не один был, там были… ой, страшно сказать…— Потом расскажешь, на д о с у г е, — скаламбурила супруга. — А пока нам не до них. Нам до нас. И что, ты там узнаваем на этой кассете?— Я её не смотрел! — заорал Верещагин и залпом выпил рюмку виски. — Но… судя по тому, что он говорит… Ты помнишь мой шрам…?Вера Георгиевна не удержалась и плюнула в сторону.— Тварь, — прошептала она. — Поганая тварь…— Заткнись!!! — надрывая глотку, орал мэр, бегая по зале туда-сюда. — Нечего тут ярлыки вешать. Можно подумать, что ты высоконравственная личность… Забыла…Вера Георгиевна приложила палец к губам и зловеще улыбнулась.— Тихо, — прошипела она. — Т и х о… Тут кругом уши… Вся прислуга продажная. Т и х о…— Короче, насчет э т о г о он ничего не говорил…— Я тебе скажу. Солдатик этот, который хотел в меня стрелять, это сын того самого капитана Клементьева, который в Симферополе расследовал это дело и который…— Нет, я не знаю, можно подумать, я не знаю, к о — т о р ы й! — выпучил глаза от ярости Верещагин. — Не который, а к о т о р о г о… Я все понял, все… Все это заговор, заговор против нас!— Никакой это не заговор, это случайность, понимаешь ты, случайность, совпадение! Эти бандиты сами по себе, а солдат сам по себе. Но ему кто-то рассказал про нас с тобой. И я знаю, кто это. Это следователь Николаев, который вел это дело в Москве. Мы должны убрать Николаева и ликвидировать как угодно этого солдатика, пока он не раскрыл свою пасть. Вот каким языком приходится изъясняться бывшей учительнице! А кандидатуру снимай, раз говорят… И вообще, Эдичка, не пора ли нам рвать отсюда когти, пока не поздно…?— Куда? К Ленке, что ли?— А хоть бы и к ней. Ведь о ней никто ничего не знает. Н и к т о! То есть знают только, что она жива, но где она, я этому капитанишке не рассказала. Сказала — режь, коли, но не скажу. И она будет жить по-человечески. Так что, и она, и банковский счет в безопасности. А с такими деньгами нам весь мир — дом родной, — успокаивала сама себя Верещагина.— Что ты говоришь? — всплеснул руками Верещагин. — Неужели ты всерьез думаешь, что я брошу все, брошу комбинат, в котором у меня такое количество акций и сбегу, как преступник, рассовав по карманам доллары?— По карманам? — усмехнулась Вера Георгиевна. — А счет-то? Ты совсем обезумел от горя? Да мы на наш счет сто лет проживем, и ещё на тысячу лет останется…— У нас с тобой никаких счетов нет. Счет на имя Лены, — уточнил Верещагин.— Ну и что? Что она не отдаст нам наших денег?— Всякое может быть. Этот господин Шварценберг гусь ещё тот… Скряга и хитрец, каких свет не видел…— Он законник, Эдичка, он больше всего на свете уважает закон. А боится больше всего различных неприятностей и недомолвок. И учти, он стар и болен, ему недолго осталось, так что со временем и его имущество будет нашим…— Боже мой! Да ему только шестьдесят три года, он всех нас переживет!— Ну и пусть переживает, его имущество такая мелочь по сравнению с… Мы свое возьмем, только он нас и видел.— Я, Верочка, никуда не желаю бежать! — патетически произнес Верещагин. — Здесь моя родина!— Тогда ты имеешь неплохие шансы загреметь лет эдак на двадцать пять в места, не столь уж отсюда отдаленные. А я лучше закончу свой век где-нибудь в тихих штатах, чем на родине за решеткой. А вообще-то, хватит болтать попусту. У тебя ведь остались нужные людишки, никак не связанные с этим мерзавцем Лузгиным и его братками-подручными. Надо устранить Николаева и солдатика. Это во-первых.— А во-вторых что?— А во-вторых, делай все, что говорит тебе этот косоглазый дьявол. И главное, слушай все, о чем он умалчивает. Он может блефовать, чтобы оттяпать у тебя твою долю в комбинате. Им всего мало, только что дрались за пайку на нарах, а теперь им подавай миллионы долларов, сотни тысяч их никак не устраивают. А не жирно ли им, придуркам, будет?— Не жирно. Недооценивать их тоже нельзя. Это очень коварные и опасные люди. А заявление в избирком о просьбе снять мою кандидатуру я напишу. Не блефует он, я знаю, что не блефует.— Но сначала все-таки съезди к Лузгину. Поговори с ним. Это не помешает…На том и порешили. Наутро после кошмарнейшей бессонной ночи Верещагин отправился к губернатору области.Начало визита уже внушало мрачные мысли. Лузгин заставил его долго ждать в приемной, чего раньше никогда не было. А когда Эдуард Григорьевич наконец-то вошел в кабинет губернатора, он увидел на противоположном конце стола чужие, злые глазенки, буравившие его насквозь. Верещагин улыбнулся ему как своему, но улыбка получилась угоднической, потому что на неё Лузгин не ответил, а, напротив, нахмурился ещё сильнее.— Такие вот дела, Семен Петрович, — не нашел ничего лучшего сказать Верещагин.— Дела неважнецкие, Эдуард Григорьевич, — покачал головой Лузгин. — Сами понимаете, что указание снять вашу кандидатуру с выборов мэра дано мной. Генеральная прокуратура всерьез заинтересовалась вашей личностью. Имеются документы, которые доказывают, что комбинат был приватизирован совершенно противозаконным путем. Во-вторых вы подозреваетесь в сокрытии многомиллионных доходов от налоговой инспекции. А в-третьих, ваш моральный облик, мягко говоря, оставляет желать лучшего.Верещагин поражался переменам, происшедшим с Лузгиным. Он заматерел, забурел, а своей речью и манерами пытался подражать не то Ельцину, не то Примакову. Получался некий синтез, и, надо заметить, весьма удачный для того, чтобы сбить человека с толку. А к этой ситуации тон, выбранный губернатором и вовсе подходил как нельзя лучше. Верещагин весь как-то сжался, уменьшился в размерах, а Лузгин наоборот очень вырос, расширился. Верещагин прекрасно знал происхождение Семена Петровича, для него не было секретом, что перед ним сидит самый обычный уголовник, дорвавшийся до высот власти и, похоже, не желающий на этом останавливаться.— Итак, Эдуард Григорьевич, — подвел итог Лузгин. — Времени у меня мало, я вас сюда не вызывал, все необходимое просил передать через советника по оргвопросам господина Джумабекова.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26