А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ведь в Мытищах есть своя, говорят, не хуже вашей.
Федор Иванович густо покраснел. Так, что веснушки почти пропали.
— Видите ли… Больница имеет право принимать… за плату… Питание, обслуживание, анализы, лечение… Учитывая наше тяжелое финансовое положение… Вы сами понимаете…
Я все понимал. Стало жаль человека, вынужденного выкручиваться, хотя никакого криминала здесь нет.
— И кто же оплачивает? Думаю, самой Нефедовой это не под силу…
— Точно не знаю… Какой-то коммерческий банк… Этим занимаются главврач, бухгалтерия…
— И много у вас таких… оплаченных?
Федор Иванович зашелестел бумагами. Извлек из ящика стола дополнительные папки…
— Всего несколько человек… Из женщин — Нефедова. Из мужчин — Новиков, Фомин, Трифонов… Все из вашей палаты…
Приблизительно так я и думал. Неплохая подобралась компания!
— И лечение всех четверых оплачивает один коммерческий банк?
— Кажется, да… Впрочем, по этому вопросу вам лучше проконсультироваться с главврачом больницы.
Ну, нет, дорогой эскулап, ни с кем больше консультироваться я не намерен. Разве только с Гошевым…
— Простите за назойливость, но… Все четверо поступили в один день или нет?
Собственно на этот вопрос я могу ответить сам. Поступили с разрывом в один-два дня максимум.
Федор Иванович покопался в папках. В одной, второй, третьей.
— Новиков и Васин — в один и тот же день, утром. Вечером приняли Трифонова, а на следующее утро Нефедову… Глядишь, вы из меня Мегрэ сделаете, — добродушно рассмеялся доктор.
Недавней хмурости как не бывало. Кажется, Федор Иванович готов ответить мне на любой вопрос, лишь бы он не был связан с настырной супругой Гены.
По логике вещей, один из трех мужчин и есть искомый вор в законе. Скорее всего, Васин и Новиков — его агенты. Их задача разведать обстановку, обеспечить безопасность. Нефедова прикрывает авторитета, как говорится, сзади… Похоже, Трифонов!
— Если я окончательно не надоел вам, скажите, пожалуйста, чем страдает Трифонов?
Начальнику отделения надоело копаться в папках. Болезнь Нефедовой ему известна, поскольку он — лечащий врач женских палат. Диагноз водителя он не знает.
— Посидите, отдохните, я ненадолго отлучусь… Побежит консультироваться с лечащим врачом?
Или возьмет историю болезни Сергея у дежурной сестры? В обоих случаях «отлучка» начальника отделения мне на руку — успею обменяться несколькими словами с Николаем.
На столе — два телефонных аппарата. Один — внутренняя связь — меня не интересует. Зато второй — кроваво-красный — городской… Прослушивается? Вряд ли. Кого могут интересовать больничные «секреты»?
Гошев ответил сразу. Будто сидел и смотрел на телефон, ожидая звонка.
— Времени мало, обойдемся без объятий и поцелуев.
— Согласен… Только скажите: как самочувствие?
— На высшем уровне. Температуру сбили… Слушай внимательно. Пропусти через частый фильтр родственников Гены-кандидата…
— Сделаю.
— Сегодня произошла неожиданная встреча Фарида с каким-то азербайджанцем. Тот посещал женскую палату, в которой лежит Галина… Кажется, Фарид и посетитель — давние знакомые. Возможно, по зоне… Нужно бы покопаться…
— Разберемся…
— Нужно срочно уточнить, кто и что Нефедова. Подозреваю — прикрытие человека, которого мы ищем…
— Уже провентилировали. Завтра встретимся — расскажу…
— Подозрительны водитель Трифонов и «такелажник» Васин. Нужна дополнительная проверка…
— Спасибо… У меня — малоприятная новость. Вьюнок доложил: его засекли во время телефонного разговора со мной… Насколько серьезно — не знаю. На всякий случай, очень прошу вас — никаких контактов. Завтра Вьюнок выпишется из больницы. Рисковать не станем… До свиданья…
Распрощались вовремя. Начальник отделения остановился возле дверей собственного кабинета и громко с кем-то разговаривает. Наверно, с медсестрой. Подает мне сигнал опасности… Я — на подходе, перестаньте копаться в моих папках…
А мне, между прочим, нужны они, его истории болезней, как новорожденному — подтяжки!
Вьюнок — кодовое имя сыщика Павла. Как ботают по фене — кликуха… Кто засек его во время разговора с Гошевым, что именно смогли услышать?
Ясно одно — я остался голеньким, без помощи и прикрытия. Внедрить в отделение другого сыщика — дело хлопотное, требующее немалого времени. А его, этого времени, почти не остается…
16
Ковылял я в палату обрадованным и озабоченным. Обрадованным, потому, что боль в бедре стихла. Озабоченным известием Гошева о возможном провале Павла. Если его действительно вычислили — бандиты
могут пойти на все, включая физическое уничтожение «рыбака».
Но не исключено, что тревога ложная. Мало ли кому мог звонить прихрамывающий доходяга? Жене, друзьям, коллегам по «работе». Тем более, что наши агенты при переговорах по телефону пользуются своеобразным кодом, расшифровать который не так уж и легко…
Неужели расшифровали?
Возле входа в палату меня обогнал Павел. Слегка подпрыгивая, он беззаботно улыбался.
— Здорово, батя! — Правильно, дорогой, скрывать наше знакомство значительно опасней, чем демонстрировать его. — Жив, не зарезали?
Из женской палаты выглянула Нефедова. Как всегда, обильно накрашенная, взлохмаченная, с любопытными глазками, спрятанными в жировые складки.
— Как видишь, жив…
— Слава Богу… Покурить нет желания?
— Меня сейчас в перевязочной так «накурили», что едва ноги таскаю…
Разошлись. Павел запрыгал по направлению к своей палате, я вошел в свою. Галина скрылась.
Видимо, тревога все же напрасная!
Мысли снова вернулись в исходное положение — к Гене и его супруге. Итак, судьба калеки решена. «Заботливая» его половина не остановится ни перед чем — пустит в ход свои связи, выставит в виде этакого тарана благородный поступок Гены, распылит нервно-паралитическим газом научные свои достижения. С одной целью — задержать мужа в больнице до тех пор, пока она не отыщет ему места в какой-нибудь богадельне.
Притихшая физическая боль усилилась, переросла в боль душевную. Неужели и Наташа когда-нибудь откажется от безнадежно заболевшего мужа?
Господи, люди, где вы растеряли милосердие, по каким жизненным буеракам разыскивать нам преданность и человечность?
Занозой в памяти — слова дамы о неблагополучных родственниках мужа… Что она имела в виду? Связь Гены с преступным миром? Маловероятно. Какой-нибудь братец, который сейчас парится на зоне? Почему это должно влиять на Гену?
Проходя мимо койки безногого — Фарид привез его после перевязки пока я «гостил» у начальника отделения — я стыдливо отвел глаза в сторону. Будто Гена мог прочитать в них невольно подслушанный мною разговор.
Странно, сейчас я не ощущал ненависти даже к воровскому авторитету, которого выслеживал. Мне подумалось, что любой преступник стоит на ступеньку выше подобной женщины, ибо он совершает преступления, так сказать, в сфере материальной, она — в сфере духовной, он убивает себе подобных или невинных с целью обогащения, она калечит и убивает души людей…
Что опасней для общества?
Из коридора, вслед за мной, вошел Фарид. С независимым видом отвернулся от перегруженной деликатесами Гениной тумбочки.
— Фарид, угощайся, пожалуйста…
— Что ты говоришь, повелитель, а? Вот была бы хурма, черешня — не отказался бы, а яблок да колбасы не хочу… Кушай, дорогой, поправляйся, порадуй «дядьку»… Погоди, дай время, наведаются сестры из Баку, столько навезут — всю больницу мы с тобой откормим… Да?
Говорит и глотает голодную слюну.
Что для такого верзилы борщок, в котором болтается листик покрасневшей от стыда капусты, а ломтики картофеля никак догнать друг друга не могут? Разве его насытят две ложки мятого-перемятого пюре с одной худосочной котлеткой?
— Бери, Фаридка, коли дают, — с хрустом разгрызает взятое у калеки сочное яблоко Алексей Федорович. — В нашей житухе нынешней все по старинной поговорке: дают — бери, бьют — беги. Бери, паря, пример с меня. Третье Генкино яблоко оприходую — возьмусь за апельсины. Он не ест, стесняется, так чего добру пропадать… Мы с Петром выручим несчастненького, поработаем за него…
Фарид некоторое время ненавидяще глядел на азартно жующего бухгалтера. Обладай его сверкающий взгляд возможностями лазерной пушки — куряки бы уже не было, превратился бы он в вонючее облачко табачного дыма…
— Послушай, Алексей Федорович, дай сигарету, а? — превозмогая ненависть, просит Фарид. — Очень прошу — угости…
— Ты же не куришь? Никогда не видел…
— В палате не курю, — не удержался Фарид, но тут же спохватился: — Мало ли — курю, не курю… Жалко, да? Тогда попрошу у парня из соседней палаты. Скажу, Алексей Федорович пожалел, жадюга он, чужие яблоки жрет, а угостить сигаретой не хочет.
Обещанная «реклама» куряку не устраивала. Ворча и поругиваясь, он лезет в тайник за изголовьем, достает мятую сигарету.
— Пользуйся моей добротой, джигит каспийский… Так у тебя всегда: не нужен — ругаешься, понадобилось что — хвостом виляешь… На, кури, порть здоровье… Глядишь, туберкулез какой заработаешь…
— Ты ведь не заработал…
Ограничившись этой краткой фразой, Фарид торопится к выходу. Мариам нет, язвы болят, есть хочется… Поневоле закуришь.
Я подумал, подумал и подался следом. Благо, сегодня я богатый, Наташа облагодетельствовала…
Некий невидимый счетчик отсчитывает уже третий день моего пребывания в больничном застенке. Результат — нулевой. Если не считать сбитой до нормы температуры… И некоторых выводов по материалам расследования…
17
После приемов пищи и перед сном лестничная площадка — самое оживленное место в отделении. Здесь не просто курят — обмениваются жалобами, диагнозами, поругивают врачей или сестер. Заодно — политическими новостями, которые доходят до больных с помощью единственного телевизора, а также и газет, доставляемых родственниками.
— Появилась вместо Верховного Совета Дума — что изменилось? Житуха сделалась похуже, ремень затянули аж на две дырочки… Вот только «спикерсов» и «марсов» — завались…
— Хрен редьки не слаще…
— Не скажи! В Советах кто работал? Одна номенклатура. А в Думе…
— Те же номенклатурщики. Только под другой вывеской. Перекрасились, мать их так и растак!… Ежели прибавили бы зарплату да цены понизили — вот это был бы парламент! При Верховном Совете хоть в брюхе не урчало… А при Думе урчать нечему…
— Германию с Японией победили, а в Чечне шишки набили… Все — в рифму, все — в лад… Полководцы хреновы, русской кровушки им не жалко…
— Зато — свобода полная! Хошь воруй, хошь убивай.
— А ты, что, захотел в Гулаг?
— А чего ты меня стращаешь? На зоне хоть кормят-поят…
Разнокалиберные мнения сталкиваются, рассыпаются, снова липнут одни к другим. Споры перерастают в ругань — вначале «безадресную», потом с указанием «мишени». Того и гляди перейдет в мордобой.
В стороне, возле марша, ведущего на верхний — гинекологический — этаж, несколько мужиков судачат о женщинах. Если раньше об этом говорили втихомолку, стыдливо оглядываясь по сторонам, то теперь самые откровенные сексуальные подробности не затушевываются, наоборот, выдаются в раскрашенном виде. адресно, с указанием имен и даже фамилий… Свобода, демократия, полная раскрепощенность и слов, и действий.
Возле широченного подоконника трепятся о медицине. Одному ножницы оставили в животе, второму внесли инфекцию, третьему подсунули не то лекарство, четвертому… Короче, что в государстве, что в медицине, — полный разлад!
По натуре я старомоден и брезглив. Поэтому обошел стороной развлекающихся обсуждением сексуальных проблем мужиков. Миновал и политиканствующих старичков — насытился политикой по самое горло. А уж что до болезней — напичкали меня в палате всеми мыслимыми сведениями и примерами до тошноты. Да к тому же мое бедро, то молчащее, то изо всех сил подающее сигналы бедствия, старается ликвидировать мою безграмотность в проблемах гнойной хирургии.
На ступеньках уходящего вниз лестничного марша лениво покуривает полный мужчина в больничных шароварах и спортивной куртке. Судя по внешности, банкир либо предприниматель. Одна золотая печатка на пальце чего стоит!
После откровенной беседы с начальником отделения мне весьма интересно пообщаться именно с банкирами. Пусть не с тем, который финансирует излечение дружной четверки — с его собратом по профессии. Авось, просветит пожилого сыщика…
О, черт! Сигареты я… позабыл! Одну пачку отдал куряке, остальные положил в тумбочку…
— Сигаретой не угостите? У меня есть — просто забыл взять, а возвращаться в палату не хочется… В следующий раз встретимся — отдам…
Попросить, не пообещав возврат — бессовестно. Это раньше курево стоило копейки — сейчас счет пошел десятки рублей. Цены не просто кусаются — грызут карман…
— Ради Бога! — щедро протянул пачку «Мальборо» мужчина. — И — никаких отдач… Курите на здоровье, — рассмеялся он приевшейся шутке. — Составлю компанию — одной сигаретой уже не накуриваюсь…
Закурили. Ничто так не сближает людей, как вредный для здоровья табачный дым…
Никак не могу вспомнить, где видел этого господина… Залысины, мясистый нос, густые брови, приятная полнота зрелого мужчины…
Мучения глупейшие! Мы могли встречаться на уколах, в перевязочной, в коридоре… Больничный мирок тесен, это тебе не город, раскинувшийся на десятки и сотни километров, даже не многоэтажный, много подъездный дом…
И все же мне кажется, что знакомство произошло не в больнице и не вчера — много лет тому назад.
Я упрямо ворошил застоявшуюся от долгого безделья память, но так и не вспомнил. Единственный результат нашего общения — плешивый мужик лежит в одной палате с Павлом. Это выяснилось из разговора. И не только находится — прогуливаются вместе, беседуют, перекуривают.
Павел — сыщик. Просто так, без определенной цели, сближаться с соседом по палате он не станет. Общение при расследовании или слежке не всегда благо. Бывает — наоборот…
— А где ваш товарищ? — вскользь спросил я, будто бы от нечего делать. — Часто видел вас вместе… Худенький такой, прихрамывает…
— Павел? Куда-то ушел. Может быть, к врачу или на процедуры… Непоседа он ужасный… А вы с ним знакомы?
Остренький вопросик — прямо в десятку. Шалишь, браток, я стреляный воробей, меня на отравленное зернышко не поймать.
— Знакомы — сильно сказано. Однажды перекуривали вместе… Как сейчас с вами…
Помолчали. Легкие струйки дыма от двух сигарет то переплетались, то ползли к потолку рядышком.
Тема о Павлике исчерпана. Продолжать ее — дать повод для лишних подозрений. Заводить свою тему не хочу, пусть ее предложит собеседник.
— Терпеть не могу политиканов, — кивнул тот в сторону старичков, горячо обсуждавших переговорный процесс в Чечне. — Особо тех, кто горестно вздыхает по старым временам… Вообще то их можно понять, — спохватился господин, сообразив, что и я могу относиться к «пережиткам сталинизма». — В социалистические времена здорово умели накачивать народ. Все было нацелено на одурачивание: пресса, телевидение, литература, музыка… Поневоле свихнешься…
— А сейчас разве не то же самое? — равнодушно возразил я, все еще продолжая копаться в памяти. — Но при любом пропагандистском нажиме у человека должна сохраниться капля здравого смысла… К тому же прошлые времена можно охаивать, стирать, будто резинкой, внедренное десятилетиями, менять названия улиц, но отменить их нельзя. Потому что это — история. Наша история.
— А я разве отменяю? — удивился собеседник. — Знаете, а вы — твердый орешек. Не чета вон тем болтливым «демонстрантам»… Кстати, Павел — подстать вам — спорить умеет классически. Некоторая бесшабашность не мешает ему здраво рассуждать… К примеру, вчера поспорили по поводу изготовления колбас: почему названия разные, а вкус одинаково противен? К вашему сведению, я занимаюсь колбасным бизнесом, поэтому — обиделся. Разругались — вдрызг… И вдруг Павлик выдает: самая лучшая колбаса та, которую еще не изготовили… И сразу — разрядка. С вами — сложней…
Сам знаю, что сложней! Не выношу пустопорожнихспоров, не терплю жонглирования словами и мыслями… Типа вкуса колбасы! Но и в колбасе бывают изюминки. Значит, говорливый господин — вовсе не банкир, обыкновенный предприниматель. Пока я обдумывал ситуацию, он говорил безумолку. Иногда делал паузу, выжидал, как я ее использую. Разочарованно вздыхал и снова забрасывал меня словами.
Опять разболелась голова, появилось легкое головокружение, затошнило. Слушал спорщика, а сам лихорадочно изобретал возможность отделаться от него. Так, чтобы, не дай Бог, не обидеть. Там более, что возле подоконника хмуро курил Фарид. Курил, не обращая внимания на окружающих, лишь едва заметно вздрагивал при появлении нового человека.
Кого он так боится?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17