А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ну и какая тут смелость?
От мыслей этих начинало ныть в затылке. Возня с экспонатами в музее уже не спасала, да и откуда взять время? Днем Тилль как проклятый драил мозаичные полы, в часы, посвященные самоподготовке, клевал носом над учебником, а вот ночью… Ночью начиналась другая жизнь, полная тайн и запретных, как мороженое при простуде, удовольствий.
Но смелости она ему тоже не прибавляла.
Тилль бежал к садику полковничьего дома, где была назначена встреча с Майей. Ему повезло: никто из офицеров не встретился на пути. Это и к лучшему: попадись навстречу тот же Уфимцев, и Тилль язык бы потерял от страха.
Такой вот характерец!
Перед тем как нырнуть в дыру в заборе, Тилль подождал, пока выровняется дыхание. Выскакивать перед Майей растрепанным кротом он не собирался. Та умеет так глянуть, что ребенком себя почувствуешь. А какой он ей ребенок? Он эту Майю, если хотите знать…
На этой мысли Тилль запнулся. То, что он проделывал с белокурой полковничьей гостьей, на мальчишечьем языке выражалось словом грубым и незамысловатым. Тилль такие не употреблял. Слова-замены, в изобилии встречавшиеся в книжках, никак не годились.
Любил?
Да о какой любви идет речь! Она же старая.
Спал вместе? Занимался сексом?
Тилль поморщился. Все у взрослых как-то на вранье замешано… Мальчишечий мир честнее, хоть и более жесток.
Когда дыхание успокоилось, Тилль услышал в саду голоса. Майин и еще чей-то. Подслушивать он не стал, достоинство не позволяло.
Мало ли, чем они там занимаются?
– Госпожа Утан, это я, – громко сообщил он.
– А, головастик! – обрадовалась асури. – Ну, входи, не топчись там.
Тилль воробьем юркнул под заросли вьюнка. Опасения (и надежды) его не оправдались. Майя сидела на камне в позе русалочки, подставив лицо вечернему солнцу. Внизу к камню привалился худой небритый человек в хаки. На коленях его лежал автомат.
«Не надо бояться человека с бластером», – всплыли в памяти слова классика. Тилль насупился: небритого он испугался бы даже безоружного. Человек с такими глазами и загрызть может.
Ну, почему, почему, почему он ни о чем, кроме своих страхов, думать не может?!
– Раймон, знакомься, – сказала Майя, – это кадет Брикк. Очень пылкий юноша. И отважный… будет когда-нибудь. Наверное.
Небритый пробурчал нечто непонятное и вновь погрузился в нирвану.
– Что, головастик, – продолжала Майя, – сделал, что я просила?
– Да, – чуть помедлив, отвечал Тилль. Он хоть убей не помнил, о чем спрашивала Майя, знал только, что все выполнил.
– Хорошо. День сегодня тяжелый, головастик… Ты уж не обмани меня, ладно?
Тилль почувствовал себя мышью в холодильнике. Холодно и страшно, а кругом столько соблазнов!
Чтобы избавиться от чувства беспомощности, он перешел в атаку:
– А вы свои обязательства выполнять будете? Соглашения, между прочим… это… обоюдности требуют.
Небритый с интересом посмотрел на Тилля:
– Складно излагаешь. И на что вы договаривались?
– Мальчик трус, – хихикнула титанида (щеки Тилля вспыхнули). – Я обещала научить его храбрости.
– Так учи. Всегда пол-зно.
– Ну, храбрость храбрости рознь.
Майя повернулась к Тиллю. Увидь ее Алексей Семенович, сразу понял бы, что асури надела западное лицо. Но Тилль в таких тонкостях не разбирался.
– Хочешь, – сказала она, – сделаю детенышей, укравших твою удачу, еще большими трусами, чем ты? От тебя ничего не потребуется. Одно слово – и они оцепенеют от ужаса. Ты сотворишь с ними все, что захочешь. Заберешь амулет, унизишь, вырвешь и съешь печень…
– Печень… – с сомнением протянул Тилль. – А что я потом буду делать?
– Ты двурук, детеныш. Сам подумай: когда о тебе пойдет слава бойца, кто в ней усомнится? Рано или поздно ты сам поверишь в это. И станешь храбрецом.
Тилль облизал пересохшие губы.
– Нет. Это заемная слава. Мне такая не нужна.
– Тогда я научу тебя взгляду паука. Никто не сможет смотреть тебе в глаза. Хочешь этого?
– А друзья? Их я тоже буду… так?
– У сильного друзей не бывает.
– Тогда нет. – Сказав это, Тилль почувствовал странное облегчение. Словно зашатался молочный зуб-надоеда, грозя вывалиться. – А если с девушкой? Что, она от меня шарахаться будет?!
– Упрямец… Счастья своего не понимаешь… Ладно, тогда принеси мне старую шкуру бородава. Он сбросил ее во время линьки и теперь сидит на ней безвылазно. Я заверну тебя в нее, и от запаха бородава ты обретешь невиданную свирепость.
– Н-но…
– Парень, – вмешался Насундук. – Бери, что д-ют. А то я слушаю, слушаю, а бизнес-планы все хреновей.
– Учти головастик: второй раз предлагать не буду. Бабочка никогда не возвращается по своим следам.
Тиллю подумалось, что в Майиной манере разговаривать есть некая странность. Раньше он ее не замечал. Но сейчас, дважды отказавшись от ее предложений, он стал видеть свою госпожу кактто иначе.
Свою госпожу?!
Что за глупость!
– Я достану шкуру, – изменившимся голосом ответил он. – Где она?
– В моей комнате.
– Но ведь это в чужом доме!
– Путь бабочки – нелегкий путь. Давай, головастик. И поторопись: время дорого, как паутичьи яйца.
Тилль попробовал каждое слово на вкус. Ничего крамольного… Но все же его не оставляло ощущение, что люди так не говорят.
То, что Майя над ним посмеялась, он понял, лишь поднявшись в ее жилище. Бородав выглядел так, словно только что выпил аквариум с рыбками, закусил всеми котятами и щенками мира, а потом съел всех своих родственников. Его маленькие глазки с ненавистью следили за каждым движением Тилля.
Когда мальчишка подошел поближе, бородав выпустил из ноздри белесый кожистый пузырь. Покачавшись в воздухе, пузырь усох и оформился в еще один глаз. Теперь у бородава их было семь. И все на ниточках.
– Ничего, – сказал себе Тилль, – глаза не зубы, не страшно! – и шагнул к клетке.
Бородав выпустил на пол лужу желудочного сока. Ковер с шипением задымился.
Мальчишка отпрыгнул назад. Тварь словно ждала этого: по Тиллеву запястью сырым тестом шлепнул бородавий язык.
– Мама! – взвизгнул кадет.
Его крепко приложило о стальные прутья. Бородав подергал языком и так, и так, пытаясь затащить Тилля в клетку, но ничего не получалось. Мальчишка заверещал, отбиваясь.
Тут-то и появилась спасительная черная рука с газеткой.
– Фу! – приказал строгий голос. – Фу лизаться, плохая зверюга!.. Сидеть! Кто написал? Кто написал в доме, я спрашиваю?!
Бородав выпустил Тиллеву руку, отвернулся и принялся чесаться с демонстративным видом. Во все стороны полетели клочья слизи.
Черная рука открыла клетку и схватила животное за загривок:
– Плохой! Плохой!
Газетка обрушилась на бородавчатую морду. Чудовище зажмурилось, но не тут-то было! Газетка отыскивала самые уязвимые и – хуже того! – самые позорные места на его морде.
– Кормить не буду! Слышишь? В глаза смотри!
Окончив экзекуцию, негритянка повернулась к Тиллю:
– А теперь, молодой человек, потрудитесь объяснить, что вы делаете в моем доме.
Тилль замялся. Врать он не привык:
– Майя Утан послала меня за шкурой бородава.
– Зачем это?
– Чтобы стать смелым. А вы кто?
– Хозяйка я. Живу здесь.
Бородав, которого она придерживала за загривок, предупреждающе квакнул. Негритянка схватила его стебельковый глаз и завязала узлом.
Лишь сейчас Тилль понял, с кем встретился:
– Госпожа Ефросинья, это вы?! Простите!.. Я…
– Ладно, – смягчилась афроослябийка, – рассказывай все. Но только честно!
Лицо ее светилось изнутри. То ли снадобья титанов так подействовали, то ли дни, проведенные в единении с природой, но Ефросинья совершенно преобразилась. Все старушечье, скрюченное и кряхтящее ушло из нее. Скулы очертились ведьмовски, черты лица заострились, в глазах появилась диковатая косинка. По неопытности Тилль дал бы ей лет тридцать, не больше.
– Понимаете… – начал он. – Я влип. Очень влип. Я из музея амулет Кассада похитил… на удачу. Ну, чтобы мне везло. Чтобы эти все не издевались, ну и там…
– Доказать им решил? – понимающе кивнула негритянка.
– Ну, да… как бы! Но я же еще и чтоб для корпуса…
– Не ври! Бородава спущу, понял?
Тилль торопливо кивнул и сам себя возненавидел за это. Вот ведь характерец дурацкий!..
– В общем, амулет подействовал. На соревнованиях – у нас соревнования с эмкаушниками были – я первый прибежал. Вот только кто-то заметил, что я типа жульничаю…
– Не «типа»! – строго заметила Ефросинья. – Как есть говори!
– Не типа, – покорно согласился Тилль. – Сжульничал я. А юнги меня подстерегли и… В общем, я им амулет сам отдал. Без боя, даже не пикнул. – Тилль вздохнул, вспомнив, как унижался перед юнгами. И ведь зачем? Только хуже сделал. – Они сказали, что я могу его обратно получить. Ну, амулет. Но для этого придется с ними встретиться и потолковать.
– А ты?
Тилль совсем поник:
– А я трус. Ребятам наврал с три короба – их из-за меня чуть патруль не сграбастал. И офицерам тоже. Парня из-за меня отчислили… А потом Майя… ну эта, которая здесь живет, взялась меня учить храбрости.
Бородав почти успокоился. Дремал, положив распухшую словно от множества пчелиных укусов, морду на тапку Ефросиньи. С уголка его губы стекала ниточка слюны, выжигая на ковре причудливый вензель.
– И как, научила? – поинтересовалась Ефросинья, почесывая зверя за глазом.
– Ага. Научила… Посоветовала ребят побольше взять, чтобы эмкаушники фортель не выкинули. Ну, и еще всякое… – Тилль переступил с ноги на ногу и покраснел. – А еще мы с ней ночью в Скалища летали. Что-то она там готовит. – И добавил изменившимся голосом: – У меня чувство такое… странное…
– Что за чувство?
– Не знаю. Будто я ребят… предаю, что ли. Вот когда Лютому докладывал о… ну, всяких происшествиях, это было правильно. Чтобы порядок, чтобы по закону. А если кому не нравится, так пусть ведет себя по-человечески!! – Фразу Тилль выпалил на одном дыхании. Видимо, не раз думано-передумано было все это бессонными ночами, когда в голове мысли кружатся, что осы над давленым виноградом… – А сейчас… Что-то ей от ребят надо. Что-то страшненькое…
– Это хорошо, что сердце тебе подсказывает. Слушай его. Людей предать невозможно, пока сам себя не предал.
– Правда?!
– Истинная. Будешь искренним с собой – ни асур, ни бородав тебе не страшны.
– А почему асур?
– Майя – титанида асуров. Что, не знал?
Так случается иногда… Ты чего-то не хочешь видеть, отворачиваешься, а оно раз – и тут. «Это потому что ты трус», – прошептал злорадный голос, так похожий на Димкин.
В этот миг то ли заклятие западного лица спало, то ли его победило другое, более могущественное заклятие, но Тилль вспомнил себя. Вспомнил все, что с ним происходило в эти дни.
Как он мог не замечать! И речь у нее странная – потому что в уме все на универсальный переводит. И шрамы на боках… какая там катастрофа! Вторая пара рук это бывшая. И запах и «сувенирная» «паук-удавка»…
– Этот зверь – бородав, – продолжала Ефросинья. – Асуры его вместо няньки держат. Он запоминает все их детские шалости, а потом карает ослушников: кому руки-ноги откусывает, кому голову. Самых непослушных съедает, но, если те исправятся, – выплевывает. Не бойся: тебя он не тронет.
– Почему?
– Честным не нужны няньки и строгие воспитатели. Они сами отвечают за себя.
Черная рука разжалась. В груди Тилля потянуло холодком. Бородав лениво прошлепал к пульту гипердоставки и потерся о него боком. На пластике остались ошметки слизи.
«Я сам отвечаю за себя, – мысленно повторил Тилль, обращаясь к бородаву. – У тебя нет власти надо мной. И у Майи нет».
Майя все так же сидела на камне, держа западное лицо.
– Ну, – поинтересовалась она, – добыл шкуру?
– Нет, – отвечал Тилль.
От этого «нет» Тиллю стало легче дышать. Словно шатающийся зуб хрустнул и вывалился, давая место другому зубу.
– Нет шкуры, головастик, – равнодушно сообщила Майя, – нет и сладких личинок ухорылки. Все просто в этом мире.
– А мне не нужна шкура. – Он подошел к асури. – Скажите честно: вы хотите убить этих ребят? И… и Таю?..
– Головастик пускает пузыри в донном иле. – Майя перевернулась на спину, подставляя лицо закатному солнцу. – Я скажу, и пусть росянка слижет мои кости, если совру. Есть такое слово «любовь», малыш. Понимаешь? Ради любви мне никого не жалко. Тебя в том числе.
– Я не пойду с вами!
– Ты сделаешь, как я прикажу. У тебя нет своей воли. Ты видел мое западное лицо и трижды согласился с ним.
«Вот сволочь!» – разозлился Тилль. Он стоял слишком близко к ней и чувствовал запах змеиной кожи. При воспоминании о вчерашней ночи его замутило.
В вырезе платья блеснула цепочка.
Дубликопия!
«Если ее порвать, – вспомнились Велькины слова, – это означает, что встреча отменяется. После этого от клейма труса мне в жизни не отмыться».
– Ну и пусть! – Тилль не заметил, как заговорил вслух. – Пусть!
Дубликопия брызнула, рассыпаясь звеньями цепи. Мальчишка отскочил, сжимая в кулаке бесполезный огрызок амулета.
– Стоять! – взвилась Майя.
– Я всем расскажу! Поняли? А Велька уже на вокзале! Вам его не поймать!
– Бессольная вода. – Майя скатилась к Раймону. – Автомат! Скорее, пес!
– Эй, сударыня! – Пират вцепился в свое оружие. – Полегче, повежливей… Мы тоже…
Титанида ударила его локтем в живот. Насундук сложился пополам, и Майя сорвала с его плеча ремень.
Огненный ливень оборвался, едва зацепив стену. Трещали, лопаясь, перегретые каменные плитки, сипело пламя, с трудом разгораясь в мокрой траве.
Насундук не зря составлял свой «реестрик». Зарядов в его автомате оставалось всего ничего, и вот они кончились.
– Ай-яй-яй, – покачала головой Майя. – Тебе, маленький человек, везет. Просто безобразно везет.
В траве что-то зашуршало. Асури отбросила бесполезное оружие и двинулась на звук.
– Но искусству храбрости, головастик, нельзя научиться. Оно дается с рождения и отрастает перед первой парой рук.
Прячущийся в траве Тилль отполз на несколько шагов. Залп накрыл его так внезапно, что он даже не успел испугаться. Он осторожно присел и пошарил в траве. Пальцы сомкнулись на теплой шершавой грани ракушечника.
Впервые за последние дни мальчишка улыбнулся.
В жизни каждого асура случаются дни, когда все идет не так. Мудрецы называют их днями Непу-рухо. И если ошибиться, наделать глупостей, Непу-рухо может стоить крови.
Крадучись, титанида пошла к зарослям бурьяна. Камень вылетел из травы прямо ей в лоб. Майя уклонилась, не сбавляя шага.
– Есть отчаяние крысы, оказавшейся на пути богомола. Есть безрассудство палочника, притворяющегося тростинкой под самым клювом воробья…
Еще один камень свистнул над ее плечом.
– Ты мне не нужен, головастик. Ты выдал себя и выдал место, где находится мой враг. Что молчишь? Пусть твои кости будут чисты от киновари – ведь ты больше не мой раб.
Майя присела на корточки и осторожно отодвинула пряди травы.
Тилля нигде не было видно.
У забора темнела куча земли, прикрывающая свежий подкоп. В ней, повиливая коротким хвостиком, возился бородав. Вот он поднял измазанную в глине морду и уставился на асури тремя парами голодных маленьких глазок.
Титанида попятилась.
В этот миг она прикоснулась к своему детству.
«Ты плохая девочка, – говорил взгляд бородава. – Ведешь себя безобразно: не делишься с братьями и сестрами личинками ухорылки, обижаешь маленьких, дерзишь родителям. За это я откушу тебе руку».
Переваливаясь с лапы на лапу, бородав подошел к ней. Распахнул пасть и мягкими губами обхватил запястье.
Майя стояла ни жива, ни дакини.
Челюсти бородава сомкнулись. Крохотные зубки едва-едва оцарапали запястье. Кислотная слюна стекала по руке, сжигая волоски, но асури даже не поморщилась – так страшно ей было.
Минута шла за минутой, а ничего не происходило. Тогда с преувеличенной осторожностью она высвободила руку из пасти чудовища.
– Ф-фу-у… – перевела она дыхание. – Говорят, что бородав – это живое воплощение совести… Но ты не представляешь, кошмар детства, насколько мы, взрослые, становимся толстокожими.
От пинка бородав перекувыркнулся в воздухе. Издав испуганное «бре-ке-кекс!», он бросился в подкоп.
Майя вытащила видеофон и набрала номер. В воздухе возникла суровая асурья морда.
– Слушай, – быстро сообщила асури, – наши планы меняются. Я узнала, головастик по имени Берику прибыл на вокзал. Схвати его немедленно!
– Это несложно, – отвечала морда. – Я вижу его на видеокамерах. Он сам идет к нам в руки.
Глава 36
ЛОВИТВА И КУСАТВА ГОСПОДНЯ
Две головы склонились над рисунком.
– Вот эта искра меня смущает, – ткнул пальцем в экран де Толль. – Что бы это могло быть?
– А чего гадать? Давайте лучше посмотрим.
Велька покрутил колесико масштабирования. Картинка надвинулась, на ходу пересчитывая детализацию.
– Оригинально. – Инспектор покрутил головой. – Действительно: век живи, век учись.
Трава качалась на экране абстрактной штриховкой – для нее предел детализации был достигнут.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42