А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Мы разговариваем об отце Хасана, – сообщил мне хафиз Мухаммед, когда я приблизился.
Словно бы опасаясь, как бы я не навязал другой разговор. А я великодушно подумал, что у каждого своя беда, и хвала аллаху, что это так.
Хасан говорил, как обычно, весело, насмешливо, легкий и поверхностный во всем, в суждениях, в чувствах, в отношении к себе и к другим. (Я забыл сказать, что он оставался со мною всю прошлую ночь, горюя.)
– Странный человек отец, – говорил он, – если это вообще стоит говорить, потому что любой странен, кроме бесцветных и бесформенных людей, которые опять-таки странны тем, что нет у них ничего своего, то есть свое у них то, что никак нельзя считать их особенностью. И разумеется, кроме каждого из нас, потому что мы настолько привыкли считать странным все, что отличается от нашего, что можно было б утверждать, что странное – это то, что не наше. Вот и отец, он странен потому, что считает меня странным, а я – его, и так далее и все дальше, ни конца ни края удивлению, а, может быть, именно этому стоило бы удивляться. Разница между ними в том, что отец считает, будто он, Хасан, погубил себя, а Хасан убежден в том, что человек может погубить себя многими способами и менее всего тогда, когда он делает то, что его удовлетворяет, а не позорит, вот и выходит, что отец несчастлив тем, чем доволен его сын, и почитал бы счастьем, своим личным и семейным, если б он, сын, на самом деле оказался несчастным.
– Ты видел его, с тех пор как приехал? – улыбаясь, спросил хафиз Мухаммед.
– Пытался. Я хотел посчитать с ним все способы, благодаря которым люди могут быть несчастны. И спросить, кому мешает моя жизнь. Мне она дорога, как стоптанный башмак. Он может пропускать воду, может быть некрасивым, но от него нет мозолей, его не хочется сбросить посреди дороги, его даже не чувствуешь на ноге. Зачем жизни натирать мне мозоли и зачем мне воспринимать ее как кошмар?
– Ты хотел это ему сказать? А видеть его ты не хотел.
– Как бы я мог сказать ему, не видя его? Во-первых, я хотел его видеть, ибо это выходит первым, но у него первым было то, что он не желал меня видеть, и, таким образом, я сохранил оба своих желания нерастраченными.
– Это он тебе сам сказал?
– Послал свое слово чужими устами. От него пахло отцом, и оно так меня растрогало, что я охотно поцеловал бы губы, которые его принесли, столь юные и невинные, что они не знали, что несут.
– Надо снова пойти.
– Ради девушки?
– Твое дело, – улыбался хафиз Мухаммед, – только пойти.
– Сколько раз нужно ходить? Сколько раз сын должен ходить впустую?
– Еще раз.
Хасан подозрительно посмотрел на него.
– Ты был у отца?
– Был.
– Так, ты был. А зачем? Ты хочешь свести двух упрямых людей, чтобы состоялось пустое примирение?
– Пусть состоится что угодно. Я сказал, что ты сегодня придешь. Поговори с ним. Отца нетрудно растрогать.
– Да, особенно моего.
Я вспомнил без особого удовольствия о своем разговоре с муфтием, он был немного похож на этот, но меня-то вынудили, а здесь?
С печалью подумал я, что, может быть, он примирится с отцом. И с каплей зависти: позабудет меня.
Я совершил омовение и отправился в мечеть.
Было сумрачно, я хорошо помню, и я посмотрел на небо, как крестьянин, по врожденной привычке, которая не выветрилась, хотя не была нужна. А ведь бывало я мог предсказать перемену погоды за несколько дней вперед. Тогда меня обманула туча, она обогнала меня, я был слишком погружен в себя. Да и хотелось, чтоб она пришла, чтобы наступило ненастье, потому, вероятно, и не заметил, как она надвигается. Неразумно я понадеялся на то, что отец испугается дождя и не пойдет в город.
День ослабевал, небо на западе еще оставалось красным. Помню, как на фоне небесного пламени я увидел четырех всадников в начале улицы. Они были прекрасны, словно вышитые на пурпурном шелке, словно пришитые к алому полотнищу небосвода, словно четыре одиноких ратника на широком поле перед битвой, чуть заметными движениями успокаивающие лошадей.
Я направился к ним, и кони взвились, побуждаемые ударами, которых я не видел, и помчались вперед, перекрывая узкую улочку от одной стены до другой.
Они шли на меня!
Я не был трусом когда-то, сейчас я не знал, что я, но в той ситуации мне не помогли бы ни храбрость, ни трусость. Я оглянулся: ворота далеко, в десяти шагах от меня, и недостижимы. Махнул всадникам: остановитесь, растопчете меня! Но они хлестали бичами по крупам, подгоняя лошадей, все ближе, земля гудела самым жутким звоном, какой когда-либо мне доводилос слышать, а четырехголовое чудовище, разъяренное и кровожадное, приближалось со стремительной быстротой. Я пытался бежать или только подумал об этом, но в ногах не было сил, кони сопели за спиной, всей спиной ощущал я трепет от готового вот-вот опуститься бича, упаду, растопчут, я прислонился к стене и, вросший в нее, уменьшившийся, но еще доступный, видел над собою четыре оскаленные конские морды, огромные, красные, полные крови и пены, и четыре пары конских ног, что кружились вокруг моей головы, и четыре суровых лица и четыре раскрытые пасти, красные и окровавленные, как у лошадей, и четыре бича из воловьих шкур, четыре шипевшие на меня змеи, оплетавшие мое лицо, шею, грудь, я не чувствовал боли, не видел крови, глаза были оцепенело прикованы к распятому чудовищу с бесчисленными ногами и бесчисленными головами. Нет! – что-то немо вопило во мне, страшнее страха, тяжелее смерти, я не вспомнил о боге, о его имени, оставался лишь красный, кровавый, непостижимый ужас.
Потом они исчезли, а я продолжал видеть их, они словно отпечатались на окровавленном сукне неба, в моем взоре, под веками, как будто я глядел на солнце.
Я не мог, не смел двинуться, я боялся, что не удержусь на ногах и упаду на мостовую, я не понимал, как я стою, ибо не чувствовал под собой опоры.
Откуда-то появился мулла Юсуф, не знаю, с какой стороны.
– Тебя ушибли?
– Нет.
– Ох да.
– Все равно.
Полное, здоровое лицо его было бледным, ужас и испуг виделись в глазах. Он жалеет меня?
Хорошо, что подошел именно он, перед ним я буду храбрым. Не знаю почему, но иначе нельзя. Перед кем угодно можно обнаружить страх, перед ним я не смею.
– Пошли в текию, – чуть слышно произнес он, и я вспомнил, что по-прежнему продолжаю стоять у стены.
– Опоздаю в мечеть.
– Нельзя в таком виде идти в мечеть. Я тебя заменю, если хочешь.
– На мне кровь?
– Да.
Я направился к текии.
Он поддержал меня под локоть.
– Не надо, – высвободил я руку. – Иди в мечеть, люди ждут.
Он замер, словно устыдившись, и угрюмо посмотрел на меня.
– Не выходи из текии день-другой.
– Ты все видел?
– Видел.
– Почему они налетели на меня?
– Не знаю.
– Я напишу жалобу.
– Оставь, шейх Ахмед.
– Не могу оставить. Я стыдился бы самого себя.
– Оставь, позабудь.
В глаза не смотрит, просит, словно что-то знает.
– Почему ты мне это говоришь?
Он молчал, опустив взгляд, не зная, что сказать, как если бы боялся или не желал говорить, как если бы что-то знал, или раскаиваясь, что вообще заговорил, как если бы вспомнил, что это нисколько его не касается. Господи, во что мы его превратили.
Ради него подавил я испуг и слабость, ради него хотел пойти в мечеть окровавленным, ради него сказал, что подам жалобу. Я хотел стоять прямо перед этим юношей, с которым меня связывали странные узы. Он впервые пожалел меня. А я считал, что он ненавидит меня.
– Иди, – сказал я, глядя, как быстро краска возвращается на его лицо. – Теперь иди.
Естественнее было бы, если б я сошел с ума после невероятного приключения, но каким-то чудом я без надлома пережил первый момент и, удержав в себе все, смог отодвинуть куда-то в сторону, куда-то в глубину, подавляя на время. Ужасно, говорило в душе наивное воспоминие, но оживить ничего не удавалось. Я даже гордился тем, что спрятал свой испуг, и это чудное ощущение храбрости еще поддерживало меня, не очень твердо, но достаточно, чтоб пока отложить.
Мустафа и хафиз Мухаммед раздевали и мыли меня, потрясенные, перепуганные, а я тщетно пытался успокоить трясущиеся руки и ноги, хотя у меня нашлось столько силы, чтоб не устыдиться этого и не испугаться. Тлеющий огонек вспыхнул несколько раз, словно бы разгораясь, жуткий гул и панический страх мгновенно ожили, но мне опять удалось вернуть все к тому, что миновало и что пока не болело. Миновало, убеждал я себя, не произошло ничего, что могло бы взволновать меня сверх меры, пусть только не будет хуже, пусть на этом окончится. И я жадно вслушивался в их бессвязный разговор, расспросы Мустафы о том, что случилось, так как он ничего не мог понять, в испуганную одышку хафиза Мухаммеда, сменявшуюся неловким ободрением и сердитыми окриками на Мустафу, угрозами кому-то неопределенному, неведомому, имя которому было они.Это его заикающееся негодование поддерживало тлеющее чувство оскорбления, нанесенного мне, и когда мулла Юсуф вернулся из мечети и встал молча у двери, мое желание что-то сделать стало еще более твердым. Я воспользовался этим сразу же, опасаясь другого желания – ничего не предпринимать. Я написал жалобу валийскому судье и отдал ее Юсуфу перебелить.
Сон не шел ко мне, когда я лег. Написанная жалоба мучила меня, она оставалась еще со мною, я колебался, отправлять ли ее или порвать. Если я ее брошу, на этом все и окончится. Но тогда оживет потаенное, притушенный фитилек разгорится. Вновь услышу я гул, от которого замирает сердце. Пошлю жалобу, сохраню веру в то, что могу найти защиту, могу обвинять. Она была мне необходима.
Казалось, что я ни на миг не сомкнул глаз, но разбудили меня чьи-то ничуть не осторожные шаги в комнате и свет свечи. Надо мной стоял человек со сплюснутым лицом, который передавал мне угрозу муселима. Другой, незнакомый, держал свечу.
– Что вы ищете? – спросил я оробело, пробуждаясь ото сна, смущенный их дерзостью.
Он не спешил с ответом, насмешливо, с любопытством, как в тот вечер, глядя на меня с дружеской хитринкой, словно мы оба знаем какую-то забавную штуку, что сближала нас и давала возможность повеселиться, ничего не говоря вслух. Его спутник освещал меня в постели, как одалиску.
– Не послушался ты меня, – весело произнес первый. – А я тебя предупредил.
Он взял свечу и стал осматривать комнату, заглядывая в книги. Я думал, что он станет небрежно швырять их, но он аккуратно ставил на место.
– Что ищешь? – взволнованно спросил я. – Кто вас пустил? Как вы смели войти в текию?
Голос мой звучал тихо и робко. Он удивленно взглянул на меня, ничего не ответив. Обнаружил жалобу, прочитал ее, покачивая головой.
– Зачем тебе это? – спросил с удивлением. И сам себе ответил: – Твое дело.
Жалобу он сунул в карман.
А когда я опять вспыхнул и сказал, что пожалуюсь муфтию, он с сожалением посмотрел на меня и махнул рукой, словно ему было скучно объясняться с наивным человеком.
– Твое дело, – повторил он. – Давай одевайся.
– Ты велел одеваться? – Мне показалось, будто я не расслышал.
– Велел. Можешь и так, если хочешь. И поторопись, не доставляй неприятностей ни мне, ни себе.
– Хорошо, я пойду. Но кто-то за это заплатит.
– Так-то лучше. А кому-то всегда платить надо.
– Куда вы ведете меня?
– Ах, куда мы тебя ведем!
– Что мне сказать дервишам? Когда я вернусь?
– Ничего не говорить. А вернешься сразу. Или никогда.
Это не было грубой шуткой, но откровенной правдой о реальных возможностях.
В комнату вошел хафиз Мухаммед, совершенно вне себя. Весь он был белый – чулки, рубашка, лицо. Он походил на покойника, вставшего из могилы, и не мог произнести ни слова. Это не предвещало добра. Я чего-то ждал от него, зная, что это неразумно.
– Они пришли за мной, уводят, – сказал я, указывая на ожидавших меня людей. – Надеюсь, скоро вернусь.
– Кто они? Кто вы?
– Давай! – торопил меня ночной гость. – Кто мы! Каких только дураков нет на белом свете! Уведем тебя тол е, узнаешь кто мы.
– Уводите! – вдруг неожиданно крикнул покойник. – Всех нас уводите! Все мы так же виноваты, как и он!
– Дурак, – ответил рассудительно полицейский. – Не спеши без очереди, можем и за тобой прийти.
– Кто гордится насилием… – Он не кончил фразу, которая могла погубить его, вовремя помешал мгновенный кашель, вряд ли он мог быть более кстати. Хафиз Мухаммед зашелся, словно кровь хлынула в его горло, от волнения, думал я, не испытывая к нему жалости, ибо он оставался. Я смотрел, как его выворачивает и терзает, стоял и смотрел один, напуганный вынужденным уходом в ночь. Но показывать этого я не желал.
Я хотел помочь ему. Полицейский удержал меня.
– Бедняга, – спокойно, как ругательство или выражение презрения, произнес он и рукой указал на дверь.
Перед текией нас ожидал еще один человек.
Они шагали рядом со мною и позади меня. Я шел оцепенело, задыхаясь.
Кругом была тьма, без луны, без проблеска света, ночь, которую невозможно увидеть и которая лишена жизни, только лаяли по дворам собаки, отвечая далекому лаю с гор, у самого неба, миновала полночь, и духи бродят по миру, непойманные люди спят и видят причудливые сны во мраке, и дома во мраке, и весь город, и весь мир, это пора расчетов, час злых дел, не слышно людского голоса, не видно людских лиц, кроме этих теней, что стерегут мою. Ничего нет, только жаркое пламя во мне живет на этой мрачной покинутой земле.
Где-нибудь изредка затрепещет робкий огонек, из-за больного, из-за ребенка, проснувшегося не вовремя от моего страха, из-за злого шороха, меня приводит в ужас мысль об этом спокойном мире, я отталкиваю его, чтоб не видеть себя, шагающего сквозь тьму навстречу неведомой судьбе, я иду куда-то, ненужно, в никуда, мне кажется, будто я иду, я теряю ощущение реальности, словно бы я больше не на этом свете, словно бы это не наяву, из-за тьмы, из-за бесформенных теней, из-за неверия в то, что это я, что это могу быть я. Это кто-то другой, я знаю его, смотрю на него, возможно, он удивлен, возможно, испугался. Или я блуждаю, не знаю, где я, я где-то, вдруг, иду по путям, что мне суждено пройти, я никогда не был в этом месте и не могу выйти, но вот кто-то зажжет свечу и позовет меня в надежное убежище. Но никто не зажигал свечи, никто желанным голосом не показывал направления, ночь длилась, и чужая местность, и неверие, все дурной сон, я проснусь и переведу ДУХ.
Почему люди не кричат, когда их ведут на смерть, почему не звучит их голос, почему они не ищут помощи? Почему не бегут? Хотя некому кричать, некого призывать, люди спят, бежать некуда, все дома накрепко заперты. Я говорю не ради себя, я не присужден к смерти, меня отпустят, я скоро вернусь, вернусь один по знакомым дорогам, не по этим чужим и жутким, я никогда больше не услышу, как лают собаки, лают безнадежно, суля смерть и пустоту, я запру дверь, залеплю уши воском, чтоб не слышать. Все ли, кого вели, слышали их? Всем ли этот лай был последним «прости»? Почему они не кричали? Почему они не бежали? Я бы кричал, знай я, что меня ждет, я бы бежал. Все бы окна распахнулись, все бы двери раскрылись.
Ох нет, ни одна бы. Поэтому никто не бежит, знают. Или надеются. Надежда – сводня смерти, более опасный убийца, чем ненависть. Она притворяется, она умеет обольщать, успокаивает, усыпляет, нашептывает то, что ты хочешь слышать, ведет под нож. Только один Исхак убежал. Его вели в ту ночь так же, как и меня, нет, с ним было больше, он – другое дело, он важен для них, я ни для кого не важен, наверняка он не слышал, как лают собаки, он не думал о том, что это сон и скоро он проснется, он знал, куда его ведут, и у него не было надежды остаться в живых. Он не обманывал себя, как другие. Он сразу решил бежать, это была его первая и единственная мысль. Поэтому он шагал безропотно, боялся, чтоб она не вырвалась сама собою, столько силы в ней было, и непрерывно всматривался во тьму, светила луна, предательски, вражески, но он вглядывался в тень, в укрытия, ища самое надежное, и вдруг решился, когда ему показалось, что они невнимательны, что другого случая не представится. На миг, на один лишь краткий миг я стал им, перед прыжком, перед бегством, они за мной, возле меня, мы связаны крепче, чем друзья, чем братья, сейчас узы лопнут, между нами ляжет насильственный и болезненный разрыв, они без меня ничего не стоят, разрыв нанесет им боль, и все будет решаться в неуловимо крохотные доли секунды, мы даже не сможем осознать их, мы будем знать лишь о прыжке, и снова, и снова, тьма слишком прозрачна, шаг слишком короток, укрытие слишком открыто. Тщетно. Куда убежать?
Даже не пытаясь спастись, я пал духом при одной мысли о побеге, ибо я не решился, ибо не надо решать. Это уже не Исхака, это мое, меньше или больше от реальности: невозможное, которое, однако, происходит наяву.
Из одной тьмы меня вводили в другую, без формы и без места, потому что я ничего не видел и был погружен в себя, охвачен раздумьями, в которых терял даже то, что мог узнать. Мы меняли различные виды мрака, я судил по тому, что мы двигались и время шло, хотя я не знал этого, пока оно проходило.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45