А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Матье просто подсел к Марианне и, с улыбкой глядя на жену, обнял ее. Она тотчас же успокоилась, улыбнулась мужу; а Жерве, которого еще не коснулась людская злоба, сосал жадно, изо всех сил, не теряя даром ни минуты, блаженно и удовлетворенно посапывая. Непрестанно струившееся молоко ото дня ко дню наливало силой это маленькое тельце, текло по артериям земли, взращивало жизнь с ее вечным цветением. Разве не были самым убедительным ответом веры и надежды на угрозу смерти, разве не были неоспоримым торжеством жизни эти прелестные дети, которые будут мужать под солнцем, и этот ковер колосьев, который будет зеленеть вновь и вновь каждую весну? Настанет день, победный день жатвы, созреют хлеба и повзрослеют дети.
Так оно и получилось, когда через три месяца, в одно из воскресений, после полудня, Бошен и Сеген, сдержав свое обещание, прибыли с женами и детьми в Шантебле. Они уговорили Моранжа с дочкой присоединиться к ним, намереваясь хоть на день рассеять мрачное уныние, в котором тот теперь постоянно пребывал.
Сойдя с поезда, вся блестящая компания направилась на плато, чтобы взглянуть на знаменитое поле, вызывавшее любопытство, так как непонятное решение Матье осесть на земле, стать крестьянином, казалось им просто экстравагантной затеей, Матье весело посмеивался, сюрприз удался на славу, особенно когда он показал удивленным гостям уходившее вдаль, под высокими голубыми небесами, поле, где стеной стояла пшеница с налившимися колосьями и ветерок гнал по ней, как по морю, зеленую рябь. В этот великолепный жаркий день глазам парижан предстало само торжество плодородия: тучная земля, перегной, копившийся веками, напитали чудодейственными соками зерно, принесли этот первый неслыханный урожай как бы для того, чтобы прославить извечный источник жизни, дремлющий в глубоких недрах. Молоко струилось, даруя жизнь, хлеба произрастали с почти сказочной мощью, творя здоровье и силу, свидетельствуя о торжестве человеческого труда, о добром его начале, ведущем к братству. Вот оно, благодетельное море щедрости, способное утолить любой голод, вот где завтра созреет новый урожай, вот где непрерывная зыбь хлебов несет из конца в конец благую весть. Никогда еще столь победно не сияло поле под прекрасным солнцем. Ни Констанс, ни Валентину не тронуло это зрелище, и, занятые своими мыслями, они равнодушно глядели на эту траву; да и Моранж, уставившись на ниву угасшими, рассеянными глазами, вряд ли что-нибудь видел. Зато Бошен и Сеген оба восторженно ахнули, вспомнив, как побывали здесь в январе, когда замерзшая земля была погружена в таинственный сон. Тогда все еще было под вопросом, а теперь их просто потрясло чудо этого пробуждения, этого всепобеждающего плодородия, которое превратило дикую болотистую местность в богатейшую ниву, в плодоносное поле. Особенно Сеген не скупился на выражения восторга. Теперь он был уверен, что ему заплатят, и лелеял в Душе надежду, что Матье прикупит еще часть владения Шантебле.
Вернувшись к старому охотничьему домику, переоборудованному под ферму, гости в ожидании обеда расположились в саду и заговорили о детях, Марианна как раз накануне отняла Жерве от груди, вчера вечером она в последний раз покормила его, а сейчас Жерве вертелся под ногами у взрослых, и так как ступал он не слишком уверенно, то, случалось, шлепался на спину или падал носом вперед, но тем не менее отважно и весело подходил к гостям. Он никогда не капризничал, разумеется, потому, что был здоров. Его большие светлые глазенки лукаво смеялись, ручки доверчиво тянулись к взрослым, а сам он был беленький, румяный крепыш, уже настоящий человечек в свои полтора года. Молочная река сделала свое дело. Это дитя, вскормленное добрым материнским источником, было великолепным всходом, самим цветением земли, в которой зреют семена и сила. И Констанс и Валентина восхищались Жерве, а Марианна всякий раз, как он привычным жестом лакомки тянулся ручонками к ее груди, шутя отстраняла его.
— Нет, нет, мой хороший, с этим покончено... Теперь придется вам довольствоваться супом.
— Ужасно неприятная история отнимать ребенка от груди! — заметила Констанс. — Дал он вам спать сегодня?
— Да, конечно, он привык к тому, что по ночам я его не кормлю. Правда, утром он ужасно удивился и похныкал немножко. Но, как видите, он у нас все понимает. Да и с другими мне тоже было не труднее, чем с ним.
Бошен стоял рядом и с видимым удовольствием покуривал сигару. Констанс обратилась к нему за подтверждением:
— Ну, значит, вам повезло. Ты ведь помнишь, мой друг, что вытворял Морис, когда мы отравили его кормилицу. Три ночи мы глаз не могли сомкнуть. Да простит мне бог, но отчасти и поэтому я больше не хочу иметь детей.
Она рассмеялась, а Бошен воскликнул:
— Смотри, вон он бегает, твой Морис! И после всего ты еще будешь твердить, что он болен!
— Но я и не говорю об этом, мой друг, теперь он вполне здоров! Да и прежде я не слишком волновалась, я ведь знаю, что он крепкий мальчик.
Все восемь ребятишек затеяли игру и неистово носились не только по дорожке, но и по клумбам. Здесь было четверо Фроманов: Блез, Дени, Амбруаз и Роза, и четверо гостей: дети Сегенов, Гастон и Люси,— младшую, Андре, они не пожелали захватить с собой, — а также Рэн Моранж и Морис Бошен. Морис действительно казался теперь вполне здоровым, хотя его квадратное лицо с тяжелым подбородком было чуть бледновато. Мать смотрела на бегающего Мориса с таким счастливым видом, словно все ее тщеславные мечты уже сбылись; она даже стала любезней со своими бедными родственниками, чье переселение в деревню казалось ей непозволительным падением п навсегда исключало их из ее круга: они к нему уже не принадлежали.
— Да, черт побери, — продолжал Бошен, — я не слишком часто произвожу потомство, но уж если произвожу, то только таких молодцов, не правда ли, Матье?
Но Бошен тут же пожалел о своей шутке, у него слегка задрожали веки, а по лицу пробежал холодок, когда он встретил устремленный прямо на него взгляд своего бывшего чертежника. И Бошену почудилось, будто в этих серьезных глазах он прочел воспоминание о другом сыне, о ребенке Норины, брошенном на произвол судьбы. Наступило молчание, нарушаемое лишь радостными криками детей, игравших в прятки. А Матье показалось, что солнечные лучи вдруг померкли, в них промелькнули тени младенцев, проклятых от рождения, прозябающих в родильных домах, больницах и приютах, несчастных младенцев, которых подбирают и уносят комиссионерши на верную смерть от голода и холода. Так происходит добровольное уничтожение человеческой жатвы, и как больно ранит сердце подобная мысль, какая тоска и внезапный страх охватывают душу!
Матье не нашелся, что ответить. Его волнение еще усилилось при виде Мораижа, который, опустившись в изнеможении на стул, смотрел на весело смеявшегося Жерве, семенившего среди гостей, вид этого здорового, веселого ребенка вызывал слезы на потухших глазах бухгалтера. Возможно, перед ним предстал призрак смерти: он увидел свое погибшее дитя, погибшее потому, что он, отец, отрекся от него, хотя иметь сына было его мечтой... И сын погиб, еще не родившись!.. Здесь, в этом залитом солнцем саду, среди самозабвенной беготни и смеха детей, витали трагические видения: чудовищная трущоба, истекающая кровью, погубленная вместе с младенцем мать.
— До чего прелестна ваша Рэн! — сказал Матье, желая отвлечь Моранжа от его тяжелых, как угрызения совести, мыслей. — Нет, вы посмотрите только, как она бегает: настоящий сорванец, а ведь ей уже скоро замуж пора!
Моранж медленно поднял голову и взглянул на свою обожаемую дочь, и тотчас в его еще увлажненных слезами глазах засветилась улыбка обожания, По мере того как Рэн росла, она становилась в глазах отца все более похожей на мать; он любил дочь со страстью, в которой слились все его чувства, все чаяния, все отцовские притязания. Ему хотелось лишь одного — чтобы дочь была прекрасна,. счастлива и богата. Это могло служить ему как бы прощением, единственной еще доступной для него радостью. Любовь Моранжа к Рэн уже таила в себе зачатки ревности: его терзала мысль, что настанет день и муж отнимет у него дочь, а он останется в своем мрачном одиночестве, лицом к лицу с призраком смерти.
— О нет, ей еще рано замуж! — пробормотал он. — Ведь Рэн всего четырнадцать лет.
Все общество дружно решило, что на вид ей можно дать восемнадцать, такая она крепкая, вполне сложившаяся, блещущая женской красотой. В самом деле, от ее длинных каштановых кудрей, от свежей, чуть смугловатой кожи веяло обаянием женщины, рано созревшей для любви, в ней чувствовалась та же горячность, с какой ее покойная мать сожгла себя во имя развлечений и роскоши; страстность сквозила в каждом движении девочки, даже игре она отдавалась самозабвенно, и это проскальзывало в малейшем ее жесте и взгляде.
— Однако, — продолжал польщенный отец, — у меня уже просили ее руки. Вы ведь знаете, что иногда ее берет с собой на прогулку баронесса Лович. Так вот она рассказала мне, будто один иностранец, миллионер,
без ума влюбился в мою дочку... Пусть подождет! У нас в запасе еще добрых пять-шесть лет.
Моранж уже не плакал, он тихо посмеивался и, упоенный своим эгоистическим тщеславием, даже не замечал, какое неприятное впечатление произвело на всех имя Серафины; даже Бошен находил, что общество его сестры отнюдь не подходит для молодой девушки и может лишь скомпрометировать ее.
Обеспокоенная неодобрительным молчанием гостей, Марианна заговорила с Валентиной; тем временем Жерве потихоньку удалось взобраться на колени к матери.
— Почему вы не привезли с собой вашу прелестную Андре? — спросила Марианна. — Мне так хотелось поцеловать ее! Она могла бы составить компанию этому господину, который, как вы сами видите, не дает мне ни минуты покоя.
Но Сеген не дал своей жене ответить:
— Ну, уж увольте. Тогда бы я не поехал! Достаточно, что мы взяли этих двух! А младшая — отчаянная крикунья. С тех пор как уехала кормилица, она орет, не закрывая рта.
Валентина объяснила, что Андре — действительно капризный ребенок. Ее отняли от груди в начале прошлой недели, и Катиш, которая больше года была домашним деспотом, беспощадно терроризируя всех и вся, вызвала своим отъездом невероятную сумятицу. Ах, уж эта Катиш! Да, она может по праву похвалиться, что дорого обошлась хозяевам. Ее отправили обратно чуть ли не силком, словно вынужденную отречься от престола королеву; надарили подарков и ей, и ее мужу, и ее дочке! А теперь придется брать няню, потому что Андре кричит с утра до вечера. К тому же обнаружилось, что Катиш, уезжая в свою деревню, прихватила целый узел хозяйского белья, не говоря уже о том, что она успела развратить остальную челядь, и теперь впору разогнать всех слуг. Уже одна мысль о том, что придется иметь дело с кормилицей, может отвратить молодых супругов от детей.
— Когда дети здоровы, — примирительно заметила Марианна, — все прочее не в счет.
— Ну, Андре ко всему прочему не блещет здоровьем! — воскликнул Сеген в приступе ярости. — При Катиш она поначалу окрепла, а потом, неизвестно почему, совсем отощала.
И так как жена пыталась протестовать, Сеген окончательно взорвался:
— Теперь ты скажешь, что я лгу? Да и у двоих старших, которых мы сюда привезли, лица словно из папье-маше. А все потому, что ты ими не занимаешься. Знаешь, как называет их Сантер? Поскребышами!
Авторитет Сантера по-прежнему оставался для Се-гена непоколебимым. Валентина, не отвечая, слегка пожала плечами, а все присутствующие, несколько смущенные этой сценой, дружно поглядели на Гастона и Люси, которые действительно, не в пример прочим детям, быстро уставали, держались настороженно и хмуро, еле поспевали за остальными.
— Скажите, дорогая, — обратилась Констанс к Валентине, — наш милый доктор Бутан никогда вам не говорил, что все беды происходят оттого, что мы не сами кормим наших детей? Мне лично он так прямо в глаза и сказал.
При имени Бутана со всех сторон раздались дружелюбные возгласы. Ах, этот Бутан! Он такой же, как все специалисты! Сеген насмешливо захихикал. Бошен принялся острить по поводу закона, который доктор надеется провести через палату,— об обязательном кормлении грудью. Промолчали лишь Матье и Марианна.
— Само собой разумеется, мы не над вами смеемся, милая, — сказала Констанс, повернувшись к Марианне. — К тому же ваши дети великолепны!
Марианна с улыбкой махнула рукой, как бы разрешая шутить над собою, лишь бы гостям было весело. Но тут она почувствовала, что Жерве, воспользовавшись тем, что на него не обращают внимания, роется в ее корсаже, отыскивая утерянный рай. Она поставила ребенка на землю.
— Ну нет! Нет, голубчик. Я же сказала вам, что с этим покончено... Посмотрите, все смеются над нами!
Тут произошла очаровательная сцена. Матье растроганно взглянул на Марианну. Выполнив до конца свой материнский долг, вскормив ребенка, она вновь принадлежала мужу. Она, его супруга, его возлюбленная, опять ставшая женщиной, отняв ребенка от груди, уже предчувствовала новую весну, подобно отдохнувшей целине, трепещущей в предвкушении нового цветения. Никогда еще Матье не видел свою жену столь прекрасной, — сильная, спокойная, в апофеозе красоты и счастливого материнства, она была как бы причислена к лику богов, ибо молоко ее потоком разливалось по всему миру... Все пело ей хвалу! Хвалу источнику жизни, хвалу истинной матери, той, что не только рожает, но и кормит свое дитя! Ибо те, другие матери — нерадивые труженицы, виновные в бесчисленных бедах. И, видя торжество Марианны, окруженной здоровыми, крепкими детьми, подобно доброй богине неиссякаемого плодородия, уже готовой начать все сызнова, муж почувствовал, до какой степени он обожает ее, как он ее жаждет, сжигаемый неугасимым пламенем бессмертного солнца. Священное желание, огненная душа трепетных полей, которая проносится по водам и реет в воздухе, рождая каждую секунду миллиарды живых существ, охватило их. Возможно, Матье опьянил едва уловимый аромат волос Марианны, подобный принесенному издалека запаху цветов. Возможно, всего лишь один взгляд, которым обменялись супруги, наполнил их такой торжествующей нежностью, что оба они поняли, как безраздельно принадлежат друг другу. И до чего прелестен был экстаз, охвативший обоих и заставивший их забыть обо всем на свете, обо всех окружающих! Они никого не видели, кроме друг друга, испытывая неодолимую потребность быть вместе, сказать еще раз, что любят друг друга, что вновь настала пора цветения их любви. Матье протянул к жене губы, она подставила свои, и они поцеловались.
— Однако вы не стесняетесь, — насмешливо крикнул Бошен. — С чего это вы вдруг?
— Может быть, нам лучше удалиться? — добавил Сеген.
Валентина хохотала, как безумная. Констанс с видом оскорбленной невинности поджала губы. Но у Мо-ранжа невольно вырвался возглас глубокого сожаления, в голосе его послышались слезы;
— Ах, до чего же вы правы!
Пораженные сами своим порывом, Матье и Марианна, которые не собирались целоваться при посторонних, молча и удивленно посмотрели друг на друга. Потом оба рассмеялись и весело попросили прощения у собравшихся. Любить! Любить! Быть способным любить! В этом — здоровье, в этом воля и мощь!
— Итак, — лукаво проговорил Бошен, — теперь дело за шестым! Сегодняшняя ночь — для шестого!
Жерве, неуверенно ковыляя, направился к старшим братьям и сестренке, которые играли с другими детьми и носились галопом по озаренному солнцем саду.
— Ну, разумеется, будет и шестой!— сказал Матье, а Марианна подтвердила его слова нежным кивком головы.
И Матье, сопроводив свои слова широким жестом, обнявшим необозримые поля, где под ветерком волновалась нива, сулившая богатый урожай, повторил:
— Будет и шестой, потому что пропитание ему обеспечено!
Это был возглас энергичного, волевого человека, давшего зарок, производя на свет ребенка, заранее обеспечивать ему пропитание. Он считал это делом чести, его совесть была спокойна, ибо он твердо решил не плодить паразитов. По мере увеличения семьи будут расширяться и новые пахотные земли, отвоеванные у болот, песков и камней. Земля и женщина совместно довершат дело созидания, восторжествуют над самым страшным злом— вырождением, утвердят жизнь, ее богатство и силу.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
I
Прошло четыре года. И за это время у Матье и Марианны родилось еще двое детей: к концу первого года — девочка, а спустя три года — мальчик. И всякий раз с прибавлением семейства разрастались и земельные угодья Шантебле; сперва прикупили двадцать гектаров еще не освоенной тучной земли на заболоченном плоскогорье, потом обширный участок леса и пустоши, которая постепенно начала оживать, плодоносить, напоенная водой оросительных каналов. Это была неопровержимая победа жизни, плодородия, расцветавшего под благодатными лучами солнца, победа труда, труда, созидающего без устали, наперекор всем препятствиям и мукам, вознаграждающего за все потери и ежечасно наполняющего артерии мира радостью, силой и здоровьем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79