А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Ульфин и Утер склонили головы, но на самом деле они не понимали, о чем речь.
– Я думал, что все это просто легенда – богиня, ее талисман… Красивая сказка, которая годится только для эльфов… Поэтому талисман у нас и отняли… Но Пеллегун знал…
Болдуин поднял голову и взглянул на Ульфина. Рыцарь был высоким (хотя, конечно, гномам все люди казались высокими), выше Утера, и выглядел более мощным в своих доспехах из стальных пластин и красном плаще с вышитыми на нем рунами Красной Горы. Однако его белокурая борода была короткой, словно у юного гнома, которому едва исполнилось пятьдесят. Как и у большинства собратьев, его волосы были заплетены во множество тугих косичек, защищавших уши и затылок от ударов мечей и не закрывавших лицо, на котором были уже заметны следы прожитых лет – морщины и шрамы. Сколько же ему лет? Пятьдесят, шестьдесят? Нет-нет, люди не живут так долго… Наверно, не больше половины от этого… Возраст несмышленыша, по гномовским меркам. Но таковы были люди: жили недолго, умирали молодыми, однако из года в год во множестве нарождались новые, заполоняя землю, словно черви, подтачивающие дерево.
– Почему ты спас меня в ту ночь, Ульфин?
– Потому что заговор против вас был подлостью, – ответил рыцарь, не раздумывая (мысль об этом не оставляла его с той самой кошмарной ночи). – Напав на вас в резиденции Великого Совета, король Пеллегун совершил наихудшее из предательств. Нарушить данную ему присягу было делом чести для меня.
Плечи Болдуина затряслись, и он издал какое-то отрывистое ворчание, в котором далеко не сразу можно было угадать смех.
– Честь, которую нелегко вынести, а, рыцарь? И, однако, ты прав. А если ты прав вопреки остальным, это значит, что ты заблуждаешься. Вы оба заблуждаетесь… Два дурака… Тебе бы следовало убить меня в ту ночь, Ульфин. Перерезать глотку во сне. И тогда сего дня ты был бы среди победителей…
Рыцарь склонил голову. Сколько раз он думал о том же самом!
– По крайней мере, вы останетесь живы, – сказал Болдуин, наклоняясь к ним. – Умирать здесь бесполезно. Уезжайте, найдите королеву Ллиэн и расскажите ей о том, что произошло… Возьмите с собой Брана. Нужно узнать, украл ли ваш король меч только затем, чтобы развязать войнумежду эльфами и гномами, или же он в самом деле верит в магическую силу талисманов. Скажите Ллиэн, что мы будем ждать вас здесь, под Красной Горой…
Последних слов Утер не слышал. Наконец-то он снова увидит Ллиэн…
– Ты понял меня?
Утер вскинул голову, оторванный от своих мыслей, но, по счастью, старый король обращался не к нему. Рядом с ними стоял гном в боевом вооружении, его длинная рыжая борода была заплетена в две широкие косы, спадающие на полукафтан из темной кожи. Он смотрел на рыцарей добродушно, почти с симпатией. Утер улыбнулся в ответ и постарался не показать, насколько ему смешно. Несмотря на доспехи и мощный боевой топор с двумя лезвиями, гном никак не походил на воина. Слишком толстый.
– Бран – младший брат принца Рогора, наследника трона Черной Горы…
Болдуин помолчал и добавил:
– Может быть, даже настоящий наследник – если Рогор убит…
Бран, кажется, приосанился – во всяком случае, с заметным усилием втянул живот.
– Впрочем, это не так важно, – продолжал Болдуин, бросив ледяной взгляд на юного гнома. – Но в его жилах течет королевская кровь. И он знает все детали этой истории. Если вы встретитесь с королевой Ллиэн, он сможет засвидетельствовать ваши слова.
– Государь, вы можете на меня рассчитывать! – заявил Бран. – Мы обязательно ее найдем, и я расскажу ей все, что знаю!
– Не хорохорься, – проворчал Болдуин. – Будь доволен, если останешься в живых!
Потом он поднялся с трона – металлическая кольчуга зазвенела от этого движения – спустился на три ступеньки и привлек Ульфина к себе, обхватив его за пояс (несомненно, он бы предпочел обхватить рыцаря за плечи, но тогда пришлось бы вытянуть руки вверх и встать на цыпочки, а это явно противоречило королевскому достоинству). Не говоря ни слова, даже не взглянув на Брана, который засеменил следом за Утером, Болдуин пересек тронный зал и коридоры дворца, а затем в сопровождении своих спутников вышел на площадь – просторный подземный зал, куда падал свет из пробитых в камне скважин. Каменный свод был достаточно высоким, чтобы рыцари могли выпрямиться во весь рост.
Их глазам предстал затейливый лабиринт Дал Вид – столицы гномов Красной Горы – огромного муравейника, пересеченного бесконечными туннелями, такого тесного и темного, что никто, кроме гномов, не смог бы долгое время жить здесь, оставаясь в здравом уме – но сами они как раз больше всего ценили именно такие условия. У подножия дворца и на прилегающих улочках суетились галдящие толпы, словно растревоженный осиный рой. Горделивый и роскошный Дал Вид превратился в охваченное паникой подземелье, откуда выезжали многочисленные повозки беглецов, нагруженные скарбом, который только мог в них поместиться. Рассеянные по равнине солдаты без труда захватывали их.
Город был похож на тело, истекающее кровью из многочисленных ран. Старый король смотрел на это жалкое бегство, и в глазах его стояли слезы. Оно было знаком окончательного поражения – еще более явственным, чем разгром армии.
– Вот чем закончилось мое правление… – прошептал Болдуин.
И, отвернувшись от унизительного зрелища, опустил голову, чтобы не встречаться взглядом с рыцарями. После короткого колебания он сделал рукой жест, напоминающий прощальный.
– У вас есть еще час, – сказал он.
Несколько мгновений он печально смотрел на Ульфина, затем торопливыми шагами направился обратно во дворец. Его воины в молчании последовали за ним, мрачные как никогда. Они готовы были встретить свою плачевную участь, и хотя их плечи поникли, души обрели умиротворение. Они были горды своим собственным мужеством при виде такой позорной слабости остальных. Затем огромные бронзовые ворота дворца закрылись, и Ульфин, Утер и Бран остались стоять на ступеньках.
Гном медленно стащил шлем, посмотрел на него с явным отвращением и швырнул на землю. Затем стянул через голову кольчугу, взъерошив свои темно-рыжие волосы. Схватил тяжелый стальной топор и с силой, которой двое рыцарей даже не ожидали, обрушил его на каменную плиту под ногами, отчего осколки камня брызнули во все стороны. После этого, не обращая внимания на своих спутников и словно следуя какому-то тайному ритуалу, Бран опустился на колени и, подобрав большой осколок, осторожно спрятал его в кожаный мешочек, висевший у него на поясе. Он долгое время оставался коленопреклоненным, бормоча про себя какие-то заклинания, потом резко поднялся и обернулся к рыцарям.
– Идемте!
Не дожидаясь, пока они последуют за ним, он спустился по ступенькам, отделявшим их от площади, и углубился в одну из узеньких улочек, заполненную, как и остальные, толпами народа. Вначале оба рыцаря и гном продвигались довольно быстро, хотя и поминутно сталкивались с целыми семьями, пытавшимися спасти свои пожитки; но толпа становилась гуще, закупоривая и без того узкие проходы, и им пришлось вовсю работать локтями и колотить мечами плашмя. Толкаясь, спотыкаясь, разрывая одежду о грубые камни, которыми были выложены туннели, обдирая кожу о каменные выступы, они двигались в стихийно-безрассудном потоке беженцев, увлекавшем их за собой и швырявшем в разные стороны, как щепки; среди всего этого хаоса, криков и суматохи они чувствовали, что начинают поддаваться всеобщей панике.
Наконец они оказались снаружи, вытолкнутые за городские ворота почти против воли, и шагнули из темной духоты Дал Вид в прохладный ночной сумрак под открытым небом. Здесь они, как и остальные, на какое-то время остановились и замерли, чувствуя на залитых потом лицах свежее дуновение ветра. Затем напор толпы заставил их двигаться дальше.
Утер, почти ничего не различавший в окружающей темноте, потерял своих спутников и теперь двигался почти на ощупь среди толпы гномов, которые видели достаточно хорошо, чтобы разбирать дорогу. Каждый шаг давался с трудом – так сильно ему отдавили ноги в этой толкотне. У него было такое ощущение, словно ему перебили все кости. Каждый мускул ныл, а в бок постоянно впивалась рукоять меча – с такой силой, что казалось, будто это удар кинжала наемного убийцы. Вдруг чья-то рука с силой вцепилась в его плащ и оттащила в сторону. Это был Бран.
– Не нужно идти за ними, – сказал он. – Они идут прямо к своей гибели.
Утер прищурился, пытаясь хоть что-то различить в темной движущейся массе, уходившей за пределы Дал Вид. Но он видел лишь отблески факелов далеко внизу, на равнине, – рыцари королевской армии мчались верхом, размахивая ими.
– Как будто они собрались на охоту, – прошептал Ульфин
– Вот именно, – проворчал Бран. – Почему бы тебе не поразвлечься вместе с ними?
– А тебе, толстяк, почему бы не остаться со своим королем? Боишься умереть, или что?
Ночь была темной, так что Ульфин мог различить перед собой лишь очертания грузной фигуры гнома, но он догадался, что тот вне себя от возмущения. Зная, что гном хорошо видит в темноте его лицо, он насмешливо улыбнулся, чтобы еще усилить оскорбление.
– Чертов ублюдок! – прорычал Бран. – Ты об этом пожалеешь!
И вдруг исчез, по всей вероятности, скрывшись в одной из тех расселин, которые служили защитными рвами вокруг Красной Горы. На дне их была вода, и мысль о том, что гном собрался в буквальном смысле слова смыть нанесенное ему оскорбление, позабавила рыцаря. Потом он увидел небольшую лестницу, уходившую вниз – ступени были вырублены прямо в камне, – и Брана, который, несмотря на тучность, проворно спускался по ней. Оба рыцаря последовали за ним, но Ульфин почти сразу же едва не сорвался – настолько ступеньки были узкими и крутыми. Он с бьющимся сердцем прижался к скале, потом снова начал спускаться, медленно и осторожно преодолевая одну ступеньку за другой. Наконец он с горем пополам спустился вниз, напряженно вглядываясь в темноту.
Бран, ждавший их внизу, хихикнул.
– Вас что-то задержало?
Ульфин снова попытался разглядеть гнома, но здесь, в овраге, темнота была кромешной. Он услышал слабый плеск воды, а потом порыв холодного ветра донес до него отвратительный запах плесени и гнили, от которого к горлу подступила тошнота. Сапоги рыцаря скользили на влажной гальке или увязали в какой-то непонятной массе, источавшей ужасное зловоние.
– Что это? – проворчал Утер. – Сточная канава?
– Она самая! – откликнулся из темноты гном. – Смотрите не потеряйтесь, жалкие сукины дети, не то вас сожрут крысы!
Ульфин поднял глаза к небу и вздохнул.
– Сдаюсь, мессир Бран. Ты выиграл. Приношу свои извинения…
Гном фыркнул, потом произнес уже более смягченным тоном:
– И я вовсе не толстый.
– Хорошо, ты не толстый. Ну что, мир? – Послышался шорох шагов по камням, и каждый из рыцарей почувствовал, как гном вложил ему в руку веревку. Потом он повернулся, потянув веревку за собой, и они, держась за нее, последовали за ним в глубь расселины.

Глава 4
Конец Красной Горы

С наступлением ночи лес погрузился в тишину. Перешептывания эльфов лишь смутным шорохом проникали сквозь закрытую дверь шалаша, внутри которого ни Ллэндон, ни Ллиэн не могли заснуть. Они сидели на подстилках из мха по обе стороны небольшого костра, отбрасывая танцующие тени на сплетенные из веток и листьев стены. Слов уже не осталось. Они избегали даже смотреть друг на друга. Между ними повисло молчание, нарушаемое лишь возней Рианнон, ее похмыкиваньем и неровным дыханием. Эта маленькая жизнь между ними, слабая и хрупкая, каждым своим проявлением все больше отдаляла их друг от друга. Порой дыхание девочки на мгновение прерывалось, и у Ллиэн замирало сердце, но тут же слышалось тихое хныканье или лопотанье, и, слепо поворочавшись, Рианнон снова засыпала. И каждый раз улыбка Ллиэн застывала под взглядом короля.
Никому так и не было позволено войти в их жилище – ни друидам, принесшим дары, ни целительницам, в помощи которых и мать, и младенец так нуждались, ни даже Блориану и Дориану, юным братьям королевы – они заснули у порога, недоумевающие и расстроенные, устав прислушиваться к резкому голосу Ллэндона и плачу сестры. Затем Ллэндон тоже замолчал – горечь пересилила гнев.
Он сам себя не узнавал. Неужели он слишком долго пробыл в Лоте, возле людей, чтобы ревность и ненависть настолько завладели им? Возможно ли, чтобы король Высоких эльфов, из древней расы потомков Мориган, плакал от любви, как эти нелепые бродячие поэты? Когда Ллиэн отправилась в это бессмысленное путешествие, ему показалось, что он теряет ее навсегда, и на протяжении многих дней это смутное ощущение понемногу перерастало в уверенность. Потом у него уже не получалось увидеть ее во сне и даже вызвать в памяти ее лицо (а сны Ллэндона, как было известно во всех эльфийских кланах, всегда содержали в себе какую-то часть правды). В конце концов, это чувство укоренилось до такой степени, что возвращение Ллиэн почти удивило его.
Но еще до того, как ее живот начал округляться, ему стали сниться другие сны, о которых он не говорил никому – даже Гвидиону, верховному друиду. Эти сны были настолько отвратительны, что он резко просыпался среди ночи, весь в поту, бросался в лес и мчался, не разбирая дороги, до полного изнеможения. Но забвение не приходило.
Сейчас он уже не испытывал ни гнева, ни стыда, но расстояние, отделявшее его от Ллиэн, длиной всего в несколько локтей, превратилось в непреодолимую пропасть – по крайней мере, до тех пор, пока Ллиэн сама не заговорила бы о примирении. Но она теперь была в другом лагере – рядом с дочерью, и ее чувства шли по обратному пути – от печали к гневу. Лишенная забот Блодевез и благословения верховного друида, она все же смогла вдохнуть в свое измученное тело силу древних рун, непрестанно повторяя слова Феот – первого рунического заклинания:

Бит фрофур фира гевилкум
Скеал тэах манна гевилк миклун хит даэлан
Тиф хе виле фор дрихтне домес хлеотан.

Рианнон завозилась в своей колыбели, выстланной мхом и листьями, – еще полусонная, она время от времени резко подергивала ножками и ручками. Ллиэн инстинктивно прижала руку к животу. Всего несколько дней, даже несколько часов назад, эти толчки отдавались внутри нее самой… Несколько глубоких вздохов, надутые губки – и новорожденная проснулась, забавно наморщив носик.
– Рианнон, – неясно прошептала Ллиэн ей на ухо.
– Не называй ее так!
Улыбка королевы исчезла. Ллэндон молчал уже несколько часов, и теперь его внезапно прозвучавшие слова поразили ее.
– Она не королева, – продолжал он, – и никогда ею не будет.
– Это моя первая дочь, – сказала Ллиэн, стараясь не повышать голос и не смотреть в холодные глаза мужа. – Богиня мне свидетельница, как я хотела иметь дочь от тебя, но у нас ее не было… У нас не было даже сына, Ллэндон… Значит, на то была воля Богини…
– Оставь богов в покое! – воскликнул Ллэндон. – Воля Богини тут ни при чем! Ты спала с Утером, ты отдалась ему, словно шлюха из грязных человеческих городов, – вот и все, что произошло!
От его крика Рианнон проснулась и заплакала. Ллиэн прижала ее к себе, дала ей грудь и некоторое время молчала, чтобы успокоиться, прежде чем заговорить.
– Когда мы были молоды, Ллэндон, мы оба отдавались, как ты говоришь, всем тем, кто хотел с нами спать, – прямо на траве, в праздничные ночи Белтан… а ведь тогда мы уже были помолвлены. Так отчего же это так задевает тебя сейчас? Как будто…
Ллиэн замолчала. Как будто все дело в Утере, подумала она.
– Ты ревнив, как человек, – наконец произнесла она. – Скоро ты начнешь говорить, что любишь меня!
Ллэндон взглянул на нее с гримасой отвращения.
– Ну, об этом тебе лучше знать, – сквозь зубы процедил он.
Ллиэн приподнялась, и от этого движения ее муаровая накидка соскользнула на землю.
Полностью обнаженная, в танцующем свете пламени, она прижала Рианнон к груди и холодно взглянула на Ллэндона.
– Я Ллиэн из рода Дан, королева Высоких эльфов и других обитателей Элиандского леса – волею Богини, пока я жива, – произнесла она. Ее губы задрожали, на глазах выступили слезы. – А ты… ты всего лишь король.
Ллэндон ничего не отвечал.
– Рианнон – моя первая дочь, – повторила она. – Хочешь ты или нет, но она будет королевой.
– Какого народа? – тихо спросил Ллэндон.
Ллиэн промолчала. Она чувствовала, что стоит ей произнести еще лишь слово – и тут же хлынет поток слез, прорвав все преграды, которые пока еще его сдерживают. Ее колени дрожали, голова кружилась, она по-прежнему ощущала боль в животе и чувствовала, что вот-вот упадет. Почему он не поможет ей?
Ллэндон опустил голову и, тяжело поднявшись, вышел из шалаша, даже не взглянув на нее.
Снаружи все замерло. Туман медленно заволакивал Броселианд непроницаемой таинственной пеленой, и Ллэндон ощутил невольную дрожь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24