А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Круглая цифра – это привирают проповедники, для красного словца, надо думать. Когда войско из Ллуильды ворвалось в Семь Башен, Меннегерн взмолился Гунгилле, чтобы та помогла ему отомстить. Ну и она замуровала князя в одном из залов его дворца вместе с его сокровищами, боевым конем и оружием. Его не нашли.
– А дальше? Дальше – что?
– Дальше – ничего. Меннегерна не нашли, его золото не нашли, а что было потом, я тебе уже показывал в книге… А, извини, не показывал. Ты же тогда решил вздремнуть… Ладно, не злись!.. Короче говоря, князья Ллулильды лишились заслуженной военной добычи, что и подорвало их могущество. Княжеская казна залезла в долги… В конце концов, именно это обстоятельство облегчило нашим предкам захват власти в Ливде и…
– Да нет, Хромой, я не о том! – в голосе парнишки сквозила досада. – Что с Меннегерном? Он и в самом деле явился для мести правителям Ллуильды?
Ну разумеется! Эрстивна совершенно не волновали тонкости ливдинской истории, ему было нужно только его приключение.
– Может да, а может и нет. Да и какая разница-то? Важнее другое – и оборванцы, и летопись, и архивные записи казначея сходятся в одном – казна Меннегерна сгинула вместе с ним. Если нашелся Меннегерн, значит, и его золото где-нибудь всплывет. Мне нужно только золото.
– Но Меннегерн…
– Мне не нужен Меннегерн, мне нужно только его золото, – терпеливо повторил я, – ты как, со мной в этом деле? Ну, друг мой, представь! Ты приносишь отцу мешок золота, а? А с такими деньжищами вы нанимаете целое войско, вы даете взятку имперскому судье, вы платите выкуп за свой замок, в конце концов… Да мало ли… С такими деньгами можно все, что захочешь, сделать! Ну?
– Но Меннегерн… Если он явится в Большой дом ночью…
– …То, не исключено, зарежет двух-трех бедолаг, которые подвернутся ему под руку. А еще вернее – не найдя там ни одного эльфа, помрет от удивления. Он же явился отомстить Эгенллану или его потомкам… Итак, ты со мной?
Эрствин, насупившись, буркнул:
– С тобой! Ты же сам знаешь… Но если на нем благословение Гунгиллы, а мы попробуем отобрать его золото…
– Вот как раз это пусть тебя не заботит. Боги – не люди. Они не способны триста лет помнить о мелочах. Ты знаешь теорию? Эльфы – возлюбленные дети Матери. По их просьбе она творит чудеса. И все. Вряд ли Меннегерн догадался попросить Гунгиллу помнить о нем триста лет, – вообще-то мои аргументы были не очень крепки, ограбить того, на ком лежит благословение богини – дело опасное… Но что в этом Мире дается без опасности? А мне очень хотелось добраться до золота из Семи Башен. И мне позарез нужна была помощь Эрствина,

* * *

Постепенно, благодаря совместным усилиям капитана и колдуна, очередь претендентов продвигалась. Пожалуй, большинство из новичков получало приглашение в отряд, меньшинству Лонкоп желал удачи и отказывал. Я заметил, что спустя некоторое время он стал часто оглядываться на нас, сидящих за столом – наверное, пересчитывал. Вероятно, при этом он прикидывал, сколько еще людей ему следует принять сегодня в отряд. Капитан должен соблюдать баланс между тем количеством бойцов в отряде, которое необходимо для исполнения службы, оплаченной заказчиком и тем, которое он сможет содержать.
Наконец, когда число новичков за столом превысило раза в три число ветеранов, капитан Лонкоп поднялся и объявил:
– Мастера, на сегодня найм в этот отряд окончен. Я желаю всем, до кого не дошла очередь, удачи…
Затем, обернувшись к нам, он несколько минут оглядывал свой обновленный отряд – то ли еще раз пересчитывал, то ли просто держал паузу, думая о чем-то своем и давая возможность каждому новичку проникнуться единением с отрядом… Наконец он велел:
– Наполнить стаканы!
Несколько подчиненных Энгера, уже ожидавших этого распоряжения, тут же принялись обходить стол, сноровисто наполняя кубки и стаканы. Когда все были готовы, капитан продолжил:
– Мастера! Сегодня мы собрались за этим столом впервые! Но отныне мы – отряд!.. А это означает, что мы теперь…
Далее последовала не слишком длинная, но все же великоватая для обычного тоста, тирада о чести, мужестве и солдатском братстве. Затем мы осушили наши кубки… и на этом церемония была окончена. Капитан коротко приказал всем собраться у задней стены “Очень старого солдата” завтра в десять, имея при себе оружие и снаряжение – у кого что есть. А сейчас, заявил Лонкоп, сам он покидает стол и предложил нам последовать его примеру либо оставаться и продолжить веселье. Таким образом он, по-моему, дал понять, что настоящая служба начнется только на следующий день. Но, как бы там ни было, капитан ушел и следом – почти все ветераны. Большинство же новичков, напротив, остались за столом приканчивать остатки угощения. Бибнон энергично подвинул к себе кувшин, в котором, судя по раздавшемуся плеску, оставалось еще порядочно вина, и миску со снедью. Поскольку соседние стулья, прежде занятые ветеранами, теперь опустели, этот жест демонстрировал готовность колдуна приканчивать кувшин без участия новобранцев, отделенных теперь от него пустыми местами. Мне он предложил разделить с ним вино, без особого, впрочем, энтузиазма. И, когда я, сославшись на усталость, сказал, что, пожалуй, последую примеру Лонкопа, колдун махнул рукой и заявил:
– Как знаешь. Я, – тут он опрокинул стакан в глотку и тут же следом запихнул в рот кусок пирога. Дальнейшее звучало неразборчиво, поскольку Бибнон жевал и говорил одновременно, – вя… ифо пошижу ждеш… А ты это… только феводдя вевнувфя… Уф-ф… (Бибнон наконец прожевал пирог). Ты, конечно, отдыхай. Завтра встретимся на плацу!
Доброе расположение колдуна не распространялось настолько далеко, чтобы он упорствовал в желании угостить меня. Вообще он любил выпить и не любил платить за выпитое. Да мне как раз не хотелось сейчас вина, тем более что час был поздний, а я еще не позаботился о ночлеге. Это, конечно, не было проблемой, “Очень старый солдат” всегда предоставлял больше мест для ночлега, чем требовалось…Но для того, чтобы получить комнату, следовало все же обратиться к управляющему. Когда я вышел из большого зала и направился к Энгеру, тот разговаривал с неким важным господином, под расшитым гербами плащом которого угадывалась кольчуга. Заметив, что я деликатно остановился поблизости, управляющий, не прерывая беседы, кивнул в мою сторону. Тут же ко мне подошел один из подручных Энгера и осведомился, не может ли он мне чем-то помочь. С одной стороны, отменная внимательность, а с другой – мне показалось, что Энгер не желает со мной больше встречаться. Меня это не очень-то удивило… А возможно, мне это только показалось. Кто знает, какой важный разговор мог вести управляющий “Очень старого солдата” с господином в плаще с гербами… нехорошо, если кто-то торчит поблизости…
Словом, я попросил слугу подыскать мне комнату, тот подхватил связку ключей и мы отправились к своего рода постоялому двору, располагавшемуся с другой стороны здания. Туда вел отдельный вход…

* * *

– Так что, продолжил я, – давай-ка лучше перейдем к делу. Ты узнал, кому принадлежит черный жеребец?
– Я узнал, кто поставил его в конюшню Большого дома. И это был…
– …Сектер! – закончил я.
Следы деятельности этого интригана попадались мне повсюду, логичным было предположить, что он стоит за всеми странными событиями и в доме Совета тоже. Прежде он тщательно скрывал свою возню вокруг истории Меннегерна, но сейчас, накануне пресловутой ночи полнолуния слишком многие дела требовали его непосредственного вмешательства, так что больше оставаться в тени ему не удастся.
– Ты уже знаешь? – брови Эрствина устремились вверх. – Откуда?!
– Ну, друг мой, я ведь тоже не терял сегодня времени… Сегодняшнее нашествие проповедников – дело его рук. Тебе известно, что стражникам запрещено гонять лгунов и чинить им обиды? Как ты думаешь, кем запрещено? А ведь это благочестивый мастер Сектер самолично являлся в кордегардию, держал там речь перед нашими молодцами из стражи и строжайше запретил им трогать проповедников. Значит, он и напустил их на город. Готовит Ливду к тому, что ночью в доме Совета что-то произойдет. Но что там может быть?
Это в самом деле оставалось для меня непонятным. Я же сам был нынешней ночью в Большом доме – там нет никого и ничего интересного. Члены совета на ночь расходятся по домам, больших денег в городской казне уже давно не бывает. В чем же здесь дело? Допустим, обуянный жаждой крови эльф в самом деле ворвется в дом Совета, построенный на фундаменте Белой Башни… Допустим… Ну и кого он там найдет? Что-то здесь не клеилось. Я никак не мог уразуметь, в чем заключается план интригана Сектера. Чего он добивается? Я могу допустить, что он, не полагаясь на кровожадность эльфа, сам (ну пусть не сам он лично, а нанятые им головорезы) кого-то убьет, похитит или ограбит. Затем в Большом доме будет найден труп “чудища”… Ночное происшествие спишут на эльфа? Вряд ли. Это было бы возможно, если все произойдет в Большом доме, а там ночами никого нет… Какой интерес может быть у Сектера ночью в доме Совета? Загадка… А ведь подготовка к этой ночи идет уже несколько месяцев, Сектер потратил большие деньги. Ночью должно произойти что-то очень важное, что-то из ряда вон выходящее…
– Знаешь, Хромой, – прервал мои размышления Эрствин, – я не знаю, что такого интересного может быть в Большом доме этой ночью, но зато я могу тебе точно сказать, чего добивается Сектер.
Эти слова он произнес взволнованным тоном. Я отвлекся от раздумий и поглядел на моего друга. Парнишка очень нервничал, я заметил, что он кусает побледневшие губы, а его ладонь судорожно сжимается и разжимается на рукоятке тупого ножа, которым он резал мясо. Кому как, а для меня этот жест очень красноречив – сын барона Леверкойского, разумеется, воспитан как воин. А когда воину не по себе – его рука ищет рукоять оружия… Или того, что хотя бы отдаленно напоминает оружие. Да, мой друг сейчас очень сильно нервничал.
– Учти, Хромой, – шепотом продолжил Эрствин, – то, что я тебе скажу, должно остаться между нами. Если я узнаю, что ты проболтался, я тебя убью. Слышишь, Хромой? Убью!
Надо же, какие страсти! Но вслух я этого не сказал, мой приятель был предельно серьезен. Таким серьезным может быть либо юнец его возраста, либо законченный болван. Умный человек не станет доводить себя до крайностей…
– Да ладно, если ты мне не доверяешь, то лучше не говори, – заявил я.
Верный способ добиться того, чтобы тебе поведали тайну – сделать вид, что тебе не интересно.
– Нет, я скажу. Просто запомни то, что я сейчас пообещал. Я не стал бы тебе об этом говорить… Хромой, все очень сложно… Я просто не знаю… Мне нужен совет, очень нужен… я не знаю, как мне поступить… Этот Сектер – негодяй и изменник. Он готовит переворот и, к сожалению, папа с ним заодно.
– Твой отец?
Эрствин с минуту молчал, опустив глаза, затем выдавил из себя с видимым усилием:
– Да. Я подслушал. Случайно. Они замышляют убить Лигеля, захватить власть в вашем городском Совете, а потом Сектер обещает помочь нам… В Леверкое.
Интересный поворот. Теперь я, кажется, знаю, где прячется Меннегерн. “Наш старый друг”, как выразился собеседник барона вчера вечером… Там, в подворотне заброшенного дома на углу Корабельной и Каменщиков. Того самого дома, где и скрывается Меннегерн. Старый друг Меннегерн.

Глава 27

– Хромой, что мне делать? – голос Эсртвина дрогнул.
Только теперь я понял, как мучительно ему просить у меня совет. В самом деле, он сейчас терзается, не зная, что предпочесть – верность семье, совершенно конкретное родственное чувство, с которым он прожил жизнь, или почерпнутые из книжек и напыщенных разговоров абстрактные веления долга? Для меня бы здесь не было никаких вопросов, я привык предпочитать вещественные, осязаемые аргументы надуманным духовным ценностям, но у мальчика, выросшего в замке наверняка иные представления… Вся короткая жизнь Эрствина прошла среди рассуждений о чести, достоинстве, благородстве, верности долгу… И вот сейчас он, сын барона Леверкойского, дворянин, имеющий право бросить в лицо любому королю фразу: “Сир, вы не благороднее, а лишь богаче меня”, он – и вынужден просить о помощи меня – человека, стоящего едва ли не у подножия социальной лестницы… Да, Эрствин сделал нелегкий выбор и я должен отвечать ему бережно и щадя его чувства.
– Погоди, друг мой, погоди… – осторожно подбирая слова начал я, – ты задаешь очень сложный вопрос, тем более сложный, что мне, человеку низкого происхождения, тяжело судить о нем… Прежде всего, скажи мне, что ты знаешь наверняка…
Эрствин тяжело вздохнул и принялся рассказывать, старательно изображая спокойствие:
– Вчера, когда я вернулся к нам, отца не было в его покое… – конечно, несколько комнат, отведенных в правом крыле Большого дома “почетным гостям”, в семье барона принято именовать “покоями”. Вот попробуй, поговори с такими людьми о практической ценности обмана, – его постель была не смята.
– Так он мог заметить твое отсутствие?
– Вряд ли, скорее всего, папы вообще не было ночью в доме Совета. Я на всякий случай заглянул к нему, когда проводил тебя и возвращался. Его не было.
– Так… Что дальше?
– Я проверил дверь Ланы и убедился, что она заперта.
Ничего удивительного, что заперта. Лана, вернее, Лериана, племянница барона и, следовательно, кузина Эрствина, была их единственной родственницей, проживавшей с ними в Ливде. Когда я говорю “семья барона”, я имею в виду Эрствина, его отца и кузину. Впрочем, Лериана – тихое и робкое существо, я ее и видел-то всего два или три раза и то мельком. И ни разу, кажется, не слышал ее голоса. Похоже, что она никогда не покидает своей комнаты, то есть, прошу прощения, своих покоев, и ее словно бы нет на свете. И дверь она всегда держит запертой, я уверен. Она дочь младшего брата нашего барона, осиротевшая во время штурма Леверкоя, и ей вряд ли светит в жизни нечто более занятное, чем монастырь или (более вероятно) замужество за одним из мелкопоместных соседей барона… Да и то – лишь при условии, что барону удастся отбить свой замок у захватчиков. В противном случае она не будет “удачной партией”, как выражаются наши родовитые господа в таких случаях…
– …Тогда я вернулся к себе, – продолжил свой рассказ Эрствин, – и заснул. Я не знаю, когда пришел отец, я, должно быть, спал тогда… Но он мне сказал за завтраком…
Вот, кстати, еще один примерчик из жизни благородных господ. Они могут всю ночь напролет плести заговоры против приютившего их города, вызывать из небытия злобных эльфийских князей, заниматься чернокнижием – но утром они обязаны встретиться за завтраком с членами семьи и вести себя, как ни в чем не бывало. В противном случае их поведение будет выглядеть неприлично.
– …сказал за завтраком, что ему нездоровится и он, пожалуй, полежит у себя…
– Понятно, ему нужно выспаться перед ночью полнолуния, когда восстанут мертвые.
– Да, наверное, – Эрствин не уловил в моем голосе иронических ноток, до того был поглощен своими проблемами, – еще он сказал Лане, чтобы собиралась. Он хочет, чтобы она прожила неделю в монастыре блаженной Ателиты, молясь вместе с монашками о восстановлении милости гунгиллиной над нашим родом… С настоятельницей он уже договорился. Лана вдруг начала плакать, что она не хочет в монашки…
– Вот как! Она осмелилась возражать барону? А я думал…
– Да нет, она не то, чтобы возражала – только плакала… Я думал, что папа на нее прикрикнет, но он всего лишь сказал: “Не говори глупостей, Лериана, это только на неделю, пока все уляжется”…
– Ага! Он боится за нее, – догадался я, – или просто не хочет, чтобы она видела, что будет происходить в Большом доме… Гангмар возьми, но что же там произойдет?!
– Я не знаю, Хромой, – убитым голосом промолвил Эрствин, – не знаю… Но они собираются разделаться с Лигелем. После завтрака Лана ушла к себе плакать дальше, а папа вернулся в свой покой. Я уже собрался уходить – ну, мне же еще нужно было выяснить насчет вороного жеребца – как вдруг к нам постучали… Я открыл дверь – Сектер! Он спросил, может ли папа его принять, я ответил, что барону нездоровится. Тогда Сектер сказал, что он только на минуту. Я проводил его, распахнул перед ним дверь в папин покой, затем он вошел, а я притворил дверь, оставив щель… Потом я сделал вид, что ухожу, потопал ногами на месте… А сам остался… Я знаю, это неблагородно!..
– Пустяки, Эрствин…

* * *

Возможно, у меня есть дар предвидения? Не знаю, что подтолкнуло меня, но перед тем, как явиться на плац, я собрал кое-что из своих вещей – книги, костыль бедняги Роди, несколько безделушек – и отнес к молодому священнику. Я попросил его принять мое имущество на хранение.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37