А-П

П-Я

 духи айсберг 74 женские 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


На несколько секунд за столом возникла пауза, после чего Нельсон и Джек заговорили разом, стремясь перекричать друг друга.
– Ты не можешь принимать такого решения, пока не узнаешь, как прошла ее операция.
– А как же все затраченные усилия?
– Слишком многие люди на тебя рассчитывают.
– И не думай сейчас отступаться, братишка. Ты должен баллотироваться нынче…
Тейт поднял руку, призывая их к тишине:
– Вы сами знаете, как я этого хочу. Господи, да я всегда хотел только одного – стать сенатором. Но я не могу жертвовать благополучием собственной семьи даже ради политической карьеры.
– Кэрол не заслужила таких жертв.
Тейт бросил на брата острый, как бритва, взгляд.
– Но она – моя жена, – объявил он.
Снова последовало напряженное молчание. Прокашлявшись, его нарушил Нельсон:
– Конечно, в том испытании, какое ей предстоит, ты должен будешь находиться рядом с ней как можно больше. Хорошо, что ты сначала думаешь о ней, а потом уже – о своей политической карьере. Я от тебя другого и не ожидал. – Чтобы придать своим словам большую выразительность, Нельсон подался вперед, наклонившись над остатками пиццы, разложенной на круглом столике. – Но не забудь, что Кэрол сама хотела, чтобы ты баллотировался. Я уверен, она будет очень огорчена, если ты из-за нее снимешь свою кандидатуру. Очень огорчена, – повторил он, тыча указательным пальцем в воздух. – Если же взглянуть на вещи более хладнокровно и жестко, – продолжал он, – то это несчастье может сыграть нам даже на руку. Так сказать, бесплатная реклама.
Тейт в негодовании отшвырнул смятую салфетку и встал из-за стола. Несколько минут он бесцельно шагал взад-вперед по комнате.
– Ты что, сговорился с Эдди? Когда я ему сегодня звонил, он сказал практически то же самое.
– Что ж, ведь он руководит твоей кампанией. – При мысли о том, что брат может спасовать, едва кампания набрала силу, Джек побледнел. – Ему за то платят, чтобы он давал тебе дельные советы.
– Ты хочешь сказать – чтобы он тянул из меня жилы.
– Эдди хочет, чтобы Тейт Ратледж стал сенатором Соединенных Штатов, – как и все мы, – и жалованье тут совсем ни при чем. – Улыбаясь во весь рот, Нельсон поднялся и похлопал Тейта по спине. – Ты обязательно будешь баллотироваться в ноябре. Кэрол первая бы так сказала.
– Ну хорошо, – ответил Тейт ровным голосом. – Мне надо было только знать, что я могу на вас рассчитывать. В ближайшие несколько месяцев на меня будет взвалено столько, что одному этот воз не потянуть.
– Можешь на нас положиться, – твердо заявил Нельсон.
– Смогу я рассчитывать на ваше терпение и понимание, когда окажется, что у меня не получается разорваться на два фронта? – Тейт окинул их испытующим взглядом. – Я буду, конечно, стараться не заниматься одним делом в ущерб другому, но раздваиваться я не умею.
– Когда надо, мы заменим тебя, Тейт, – заверил Нельсон.
– Что еще сказал Эдди? – поинтересовался Джек, чувствуя облегчение оттого, что критический момент миновал.
– У него там тьма добровольных помощников, которые заняты сейчас тем, что распихивают по конвертам и рассылают опросные листы.
– А как насчет публичных выступлений? Он что-нибудь еще запланировал?
– На очереди пробная речь перед старшеклассниками какой-то школы в долине. Я велел ему отказаться.
– Почему? – спросил Джек.
– Школьники не голосуют, – резонно ответил Тейт.
– Но у них есть родители. А этих мексиканцев в долине нам надо заполучить на свою сторону во что бы то ни стало.
– Они и так на нашей стороне.
– Не будь так самоуверен.
– Я не самоуверен, – сказал Тейт, – просто это тот самый случай, когда мне надо четко расставить приоритеты. Я должен буду уделять массу времени Кэрол и Мэнди. Мне придется более избирательно подходить к тому, куда и когда ехать. Каждая встреча должна приносить конкретный результат, а я не уверен, что от слушателей в школе будет много пользы.
– Ты, вероятно, прав, – дипломатично заметил Нельсон.
Тейт понимал, что отец просто старается ему угодить, но он устал и был встревожен, хотелось лечь в постель и попытаться уснуть. Как можно более тактично он намекнул на это отцу и брату.
Когда он провожал их до двери, Джек неловко повернулся и обнял брата.
– Прости, что я к тебе сегодня приставал. Я понимаю, что у тебя творится на душе.
– Если бы ты этого не делал, я бы в одночасье растолстел и обленился. Пожалуйста, и впредь не давай мне покоя. – Тейт одарил его обаятельной улыбкой, которой предстояло вскоре украсить предвыборные плакаты.
– Если у вас тут все в порядке, я завтра поеду домой, – сказал Джек. – Кто-то должен и за домом присмотреть, а заодно проверить, как там мои домочадцы.
– А как, кстати, у них дела? – спросил Нельсон.
– О’кей.
– Последний раз, когда я их видел, не больно-то все было хорошо. Твоя доченька Фрэнсин несколько дней не появлялась дома, а жена… ну, ты знаешь, в каком она обычно состоянии. – Он погрозил старшему сыну пальцем. – Плохо дело, когда мужчина теряет контроль над семьей. – Он перевел взгляд на Тейта. – Тебя это тоже касается, кстати говоря. Вы оба позволяете своим благоверным творить, что им заблагорассудится. – Снова обращаясь к Джеку, он добавил: – Тебе надо помочь Дороти-Рей, пока не поздно.
– Может быть, после выборов этим займусь, – пробормотал тот. Глядя на брата, он добавил: – Если понадоблюсь, не забудь, что я всего лишь в часе езды.
– Спасибо, Джек. Я позвоню, когда смогу.
– Врач не сказал тебе, когда они намерены оперировать?
– Не раньше, чем отпадет опасность инфицирования, – объяснил Тейт. – У нее легкие пострадали от дыма, так что ждать, возможно, придется пару недель. Для него это серьезная дилемма, так как, если слишком долго тянуть, лицевые кости могут начать срастаться как есть.
– О Господи, – сказал Джек. Потом добавил нарочито бодрым голосом: – Что ж, передай ей от меня привет. И от Дороти-Рей и Фэнси тоже.
– Хорошо.
Джек направился по коридору к своему номеру. Нельсон чуть задержался.
– Я говорил сегодня утром с Зи. Пока Мэнди спала, она наведалась в реанимацию. Зи говорит, на Кэрол смотреть страшно.
У Тейта слегка поникли плечи.
– Да, так и есть. Молю Господа, чтобы этот хирург смог выполнить, что обещает. – Нельсон молча взял Тейта за руку. Тейт положил другую руку сверху. – Сегодня доктор Сойер – хирург, о котором я говорю, – конструировал ее лицо на компьютере. Он изобразил Кэрол на экране на основе тех фотографий, что мы ему дали. Получилось просто удивительно.
– И он рассчитывает, что во время операции сумеет воссоздать этот электронный образ?
– По крайней мере, так он говорит. Он сказал, что какие-то едва заметные различия возможны, но в основном они будут в ее пользу. – Тейт суховато рассмеялся. – Ей это понравится.
– Да, пожалуй, она еще будет считать, что ей повезло, как ни одной другой женщине, – заметил Нельсон со своим обычным оптимизмом.
А Тейт все думал и думал о единственном темном глазе, распухшем и налитом кровью, глядящем на него с неподдельным ужасом. Наверное, она боится умереть. Или что ей придется жить без того неотразимого лица, которое всегда умела использовать с выгодой для себя.
Попрощавшись, Нельсон удалился к себе в номер. Тейт выключил телевизор и свет, разделся, лег в постель и погрузился в воспоминания.
Сквозь шторы комнату озаряли вспышки молнии. Совсем рядом грохотал гром, от которого дребезжали стекла. Тейт смотрел на тени, бросаемые молнией на стены комнаты. Глаза его были холодны и суровы.
Они даже не поцеловались на прощание.
Из-за не давней бурной ссоры в то утро отношения между ними были напряжены. Кэрол не терпелось поскорее оказаться в Далласе и заняться покупками. В аэропорт они приехали рано, так что у них еще было время выпить по чашке кофе в ресторане.
Мэнди случайно пролила на себя апельсиновый сок. Кэрол, естественно, отреагировала слишком бурно. Выходя из кафе, она все отчитывала Мэнди за испачканный передник.
– Господи, Кэрол, да пятна даже не видно, – вступился он за ребенка.
– Я его отлично вижу.
– Тогда не смотри на него.
Она смерила мужа тем убийственным взглядом, который давно перестал на него действовать. Он на руках нес Мэнди к выходу на посадку, рассказывая, какие замечательные вещи ее ожидают в Далласе. У самых ворот он присел на корточки и обнял девочку.
– Желаю тебе интересно провести время, солнышко. Привезешь мне подарок?
– Мамочка, можно?
– Конечно, – ответила Кэрол рассеянно.
– Конечно, – заявила ему Мэнди, расплываясь в улыбке.
– Буду ждать с нетерпением. – Он еще раз притянул ее к себе на прощание.
Выпрямляясь, он спросил у Кэрол, не хочет ли она, чтобы он дождался, пока самолет взлетит.
– Зачем? – ответила Кэрол.
Он не стал спорить, только удостоверился, что все вещи при них.
– Ну, тогда до вторника.
– Смотри, не опоздай нас встретить! – прокричала Кэрол, подталкивая Мэнди к выходу на посадку, где стюардесса проверяла посадочные талоны. – Терпеть не могу болтаться в аэропорту.
Перед тем как пройти в двери, Мэнди еще раз обернулась и помахала ему рукой. Кэрол даже не посмотрела в его сторону. Она самоуверенно и целеустремленно шла вперед.
Может быть, из-за этого теперь в ее единственном глазу столько тревога. Судьба покусилась на самое главное, на чем основывалась ее неколебимая самоуверенность, – на внешность. Кэрол не выносила уродства. Наверное, она плакала не о тех, кто безвинно погиб в катастрофе, как он поначалу подумал. Скорее всего, она оплакивала себя самое. Может, она даже жалеет, что не погибла, а осталась жить искалеченной – пусть даже на время.
Зная Кэрол, он бы этому не удивился.
В табели о рангах следственного управления округа Бексар Грейсон занимал нижнюю строчку. Вот почему он многократно проверял и перепроверял всякую информацию, прежде чем предстать со своими открытиями перед начальником.
– У вас сейчас есть минутка?
Измученный и ворчливый человек в резиновом переднике бросил на него уничтожающий взгляд через плечо.
– А что ты затеял – партию в гольф?
– Нет, вот это.
– Что? – И он опять повернулся к обгорелой куче, которая когда-то была человеческим телом.
– Рентгеновские снимки зубов Эйвери Дэниелз, – ответил Грейсон. – Труп номер восемьдесят семь.
– Уже произведено опознание и вскрытие. – Эксперт сверился с таблицей на стене. Имя Эйвери Дэниелз было вычеркнуто красным карандашом. – Угу.
– Я знаю, но…
– Родственников у нее нет. Ее опознал сегодня днем близкий друг их семьи.
– Но судя по этим снимкам…
– Послушай, парень, – резко оборвал его тот, – у меня здесь туловища без голов, кисти без рук, стопы без ног. И я должен разобраться с ними сегодня. Так что если кого-то определенно опознали и произвели вскрытие, то дело закрыто, и не приставай ко мне со своими снимками. Договорились?
Грейсон засунул снимки в конверт, в котором они были присланы, и отправил его в мусорную корзину.
– О’кей. И чтоб вы все провалились.
– С удовольствием. Но только после того, как будут опознаны все останки.
Грейсон пожал плечами. Ему платят не за то, чтобы он изображал из себя Дика Трейси (Ричард (Дик) Трейси – известный тележурналист Би-Би-Си. – здесь и далее примечания переводчика) . Если это загадочное несоответствие никого не волнует, то почему он должен лезть из кожи вон? Он вернулся на свое место и продолжил опознание трупов по рентгеновским снимкам зубов.
3
Казалось, сама природа надела траур. В день похорон Эйвери Дэниелз шел дождь. Предыдущей ночью по горам Техаса прокатились грозы. Наутро воспоминанием о них был лишь мелкий и холодный серый дождь.
Айриш Маккейб стоял у гроба с непокрытой головой, не замечая ненастной погоды. Он настоял, чтобы гроб был усыпан желтыми розами, которые, он знал, она так любила. Яркие и живые, они, казалось, смеялись над смертью. Это его как-то утешало.
По его покрасневшим щекам катились слезы. Мясистый, весь в прожилках сосудов нос был краснее обычного, хотя в последние дни он почти не пил. Эйвери всегда ругала его за пьянство, уверяя, что чрезмерное потребление алкоголя разрушает печень, повышает кровяное давление и ведет к быстрому старению.
Она поругивала и Вэна Лавджоя – за наркотики, но это не помешало ему заявиться на похороны, изрядно набравшись дешевого виски и накурившись по дороге марихуаны. Вышедший из моды галстук у него на шее свидетельствовал о том, что он придает этому мероприятию исключительное значение и ценит Эйвери несколько выше, чем всех остальных представителей рода человеческого.
Все остальное человечество, впрочем, отвечало Вэну Лавджою полной взаимностью. Эйвери относилась к числу считанных единиц, которые могли его как-то терпеть. Когда корреспондент, которому было поручено сделать сюжет о трагической гибели Эйвери, предложил Вэну поехать с ним на съемку, оператор смерил его презрительным взглядом и сделал непристойный жест, после чего, не говоря ни слова, вышвырнул из комнаты. Такая грубая форма самовыражения была для Вэна Лавджоя типична и служила одной из причин его прохладных взаимоотношений с окружающими людьми.
По окончании непродолжительной панихиды участники похорон двинулись к воротам кладбища, где находилась автостоянка, а Айриш и Вэн вдвоем задержались у могилы. Служащие кладбища наблюдали на почтительном расстоянии, ожидая, когда можно будет удалиться в контору, чтобы наконец согреться и обсушиться.
В свои сорок Вэн был тощ как щепка. У него был впалый живот и торчащие ключицы. Редкие волосы свисали почти до плеч, обрамляя узкое, худое лицо. Это был стареющий хиппи, так навсегда и застрявший где-то в шестидесятых.
Айриш, напротив, был невысок и коренаст. В то время как Вэна, казалось, мог подхватить и унести порыв ветра, Айриш крепко стоял на ногах, и ничто не могло бы его поколебать. Хотя внешне они были столь разительно непохожи, сегодня их лица несли печать одинаковой скорби. Однако горе Айриша было явно сильнее.
В редком для себя порыве сострадания Вэн положил костлявую руку ему на плечо.
– Пойдем куда-нибудь, вмажем.
Тот с отсутствующим видом кивнул. Он сделал шаг вперед и оторвал головку одной из желтых роз, после чего развернулся, вслед за Вэном вышел из-под временного навеса и зашагал по дорожке кладбища. По лицу и плащу его хлестал дождь, но он не прибавил шагу.
– Я… гм… приехал в лимузине, – сказал он, будто только сейчас вспомнив.
– Хочешь и обратно в нем поехать?
Айриш посмотрел на битую-перебитую развалюху Вэна.
– Поеду с тобой. – Движением руки он отпустил шофера и взгромоздился на сиденье рядом с Вэном.
Внутри машина имела еще более жалкий вид. Рваная обивка была кое-как прикрыта потрепанным махровым полотенцем, а темно-бордовый палас, которым были обиты стены, насквозь провонял марихуаной.
Вэн сел за руль и завел мотор. Пока тот неохотно грелся, он раскурил сигарету и протянул Айришу.
– Нет, благодарю. – После некоторого раздумья Айриш все же взял сигарету и глубоко затянулся. Эйвери заставила его бросить курить, и он уже многие месяцы не прикасался к сигаретам. Сейчас его рот и глотку обожгло табачным дымом. – Господи, как хорошо, – вздохнул он и снова затянулся.
– Куда? – спросил Вэн, раскуривая сигарету и для себя.
– В любое место, где нас не знают. Сегодня я намерен напиться до бесчувствия.
– Меня всюду знают. – Вэн скромно умолчал, что напиться до бесчувствия для него обычное дело, но в тех заведениях, где он бывает, этим никого не удивишь.
Он включил передачу, машина, судя по всему, не очень-то хотела слушаться. Однако уже через несколько минут Вэн открыл перед Айришем обшарпанную дверь заведения, расположенного в убогом квартале города.
– Что, здесь пристанем? – спросил Айриш.
– На входе они проверяют, нет ли у тебя оружия.
– Ага, и если нет, то тебе его немедленно выдают, – вяло подхватил Айриш избитую шутку.
Обстановка в баре была мрачноватой. Кабинка, куда они проскользнули, находилась на отшибе и была тускло освещена. Ранние посетители имели столь же потрепанный вид, как и мишура, подвешенная к потолочным светильникам, по-видимому, по случаю Рождества несколько лет назад. Там прочно обосновались пауки. С черного бархата обворожительно улыбалась обнаженная сеньорита, намалеванная каким-то местным дарованием. Разительным контрастом с гнетущей обстановкой была разухабистая мексиканская музыка, громыхающая в динамиках.
Вэн заказал бутылку виски.
– Я бы, пожалуй, чего-нибудь съел сначала, – сказал Айриш неуверенно.
Когда бармен бесцеремонно плюхнул перед ними бутылку и два стакана, Вэн заказал для Айриша еды.
– Не надо было, – запротестовал тот.
Оператор пожал плечами и наполнил стаканы.
– Его старуха готовит, если попросишь.
– И часто ты здесь питаешься?
– Иногда, – ответил Вэн, снова пожав плечами.
Принесли еду, но Айриш, ткнув несколько раз вилкой, решил, что он вовсе не голоден. Он отодвинул щербатую тарелку и протянул руку к своему виски. Первый глоток обжег желудок пламенем. На глаза навернулись слезы. У него перехватило дыхание.
Впрочем, с быстротой опытного пьяницы он пришел в себя и сделал еще один глоток. Но слезы так и остались стоять в его глазах.
– Мне так будет ее не хватать.
Он бесцельно водил стаканом по засаленному столу.
– Да, и мне тоже. Она, конечно, иногда была занудой, но не такой, как многие другие.
Бравурная песенка, звучавшая в автомате, кончилась. Больше никто ничего не завел, и это было некоторым облегчением для Айриша. Музыка не вязалась с его тяжкой печалью.
– Знаешь, она ведь была мне как родная дочь, – сказал он. Вэн прикурил очередную сигарету от предыдущей. – Я помню тот день, когда она родилась. Я был тогда в клинике, переживал вместе с ее отцом. Ждал. Вышагивал по коридору. А теперь я буду помнить и день ее смерти. – Заглотив залпом остатки виски, он вновь наполнил стакан. – Знаешь, мне сначала даже в голову не пришло, что разбился именно ее самолет. Я думал только о сюжете, о материале, который она ехала делать, черт бы его побрал. Это было такое плевое дело – я даже оператора с ней не послал. Я думал, она возьмет, если надо, кого-нибудь с корпункта в Далласе.
– Эй, парень, перестань себя винить. Ты просто делал свою работу. Откуда ты мог знать?
Айриш невидящими глазами уставился на янтарное содержимое стакана.
– Тебе приходилось когда-нибудь опознавать тело, Вэн? – Ответ ему был не нужен. – Они лежали в ряд, как… – Он судорожно вздохнул. – Черт, даже не знаю. Никогда не был на войне, но, наверное, это похоже. Она была в застегнутом на молнию пластиковом мешке. У нее не осталось ни волосика на голове, – продолжал он надломленным голосом. – Все выгорело. А кожа… О, Господи. – Он прикрыл глаза толстыми пальцами. По ним потекли слезы. – Это из-за меня она оказалась в этом самолете.
– Ну-ну, парень. – Этим у Вэна исчерпывался запас сочувственных слов. Он подлил Айришу виски, раскурил еще одну сигарету и молча протянул ее другу. Сам он перешел на марихуану.
Айриш затянулся.
– Слава Богу, ее мать не дожила до этого дня. Если бы не медальон, который она зажала в руке, опознать тело вообще было бы невозможно. – При воспоминании о том, во что превратил пожар тело Эйвери, внутри у него все перевернулось. – Вот уж никогда не думал, что придется такое говорить, но я действительно рад, что Розмари Дэниелз нет в живых. Мать не должна видеть своего ребенка в таком состоянии.
Несколько минут Айриш молча потягивал виски, а потом снова поднял на друга глаза, полные слез.
– Я ведь любил Розмари. Мать Эйвери. Черт, я ничего не мог с этим поделать. Отец Эйвери, Клифф, почти все время был в разъездах, в самых Богом забытых местах. Уезжая, он всякий раз просил меня присмотреть за ними. Я был готов убить его за это, хоть он и был моим лучшим другом. – Он отхлебнул. – Не сомневаюсь, что Розмари догадывалась, но мы никогда не говорили с ней об этом. Она любила Клиффа. И я это знал.
С семнадцати лет Айриш заменил Эйвери отца. Клифф Дэниелз, известный фоторепортер, погиб в бою за маленькую деревушку с непроизносимым названием где-то в Центральной Африке. Розмари покончила с собой спустя всего несколько недель после смерти мужа, оставив Эйвери одну, с единственным человеком, на которого она могла твердо рассчитывать, поскольку он был старинным другом семьи, – Айришем Маккейбом.
– Я был для Эйвери отцом не меньше, чем Клифф. А может, даже и больше. Когда она осталась сиротой, она прибежала ко мне. И именно ко мне она прибежала в прошлом году, когда случился этот прокол в Вашингтоне.
– Да, тогда она, может, и сплоховала, но все же репортер из нее был хоть куда, – отозвался Вэн сквозь едкий сладковатый дым.
– В том-то вся и драма, что она умерла, так и не сняв грех с души. – Он сделал еще глоток. – Понимаешь, Эйвери больше всего боялась неудач. Малейший промах становился для нее трагедией. Когда она была девчонкой, она мало видела Клиффа и потом все время как бы старалась заслужить его одобрение, быть достойной его памяти. Мы никогда об этом не говорили, – продолжал он угрюмо, – но я это знаю. Вот почему тот прокол она переживала очень тяжело. Она все стремилась исправить ошибку, вернуть себе доверие, а значит, и чувство собственного достоинства. Жизнь не дала ей на это времени. Черт возьми, ведь она ушла с ощущением провала.
Горе старика тронуло потаенную струну в сердце Вэна. Он решил хоть как-то утешить Айриша.
– Насчет того – ну, твоих отношений с ее матерью… Она ведь о них знала.
Айриш повернул к нему красные, заплаканные глаза.
– А ты откуда знаешь?
– Однажды она мне сказала, – ответил Вэн. – Я просто спросил, как давно вы с ней знакомы. Она сказала, что, сколько себя помнит, ты всегда был рядом с ее семьей. И высказала предположение, что втайне ты любил ее мать.
– И как она на это реагировала? – с волнением спросил Айриш. – То есть, я хочу сказать, ее это не раздражало?
Вэн мотнул головой.
Айриш достал из нагрудного кармана поникшую розу и потрогал нежные лепестки.
– Вот и хорошо. Я рад. Я любил их обеих. – Тяжелые плечи его задрожали. Он крепко зажал цветок в кулак. – О Господи, – простонал он, – мне так будет ее не хватать.
Уронив голову на стол, он горько разрыдался, а Вэн продолжал сидеть напротив, на свой лад переживая обрушившееся на них горе.
4
Эйвери пришла в себя. Теперь она точно знала, кто она.
Собственно, она этого и не забывала. На нее только нашло временное помутнение из-за лекарств в сочетании с контузией.
Вчера – по крайней мере, ей казалось, что все это было вчера, поскольку все недавно приходившие желали ей доброго утра, – она была немного сбита с толку, что, впрочем, вполне объяснимо. Очнуться после нескольких дней коматозного состоятся и обнаружить, что ты не можешь ни двигаться, ни говорить, ни видеть за весьма ограниченными пределами, – такое хоть кого приведет в замешательство. Она редко болела, и обычно ничем серьезным, поэтому нынешнее состояние было для нее настоящим шоком.
Палата интенсивной терапии, с ее постоянно включенным светом и вечной суетой, уже сама по себе может внести сумятицу в мысли. Но что действительно озадачило Эйвери, так это то, что все, как один, называли ее чужим именем. Как могло случиться, что ее приняли за женщину по имени Кэрол Ратледж? Даже мистер Ратледж как будто не сомневался в том, что разговаривает со своей женой.
Ей надо каким-то образом объяснить, что произошла ошибка. Но она не знала, как это сделать, и это ее пугало.
У нее в сумочке лежали водительские права, журналистское удостоверение и другие документы на ее имя. Но они, вероятно, были уничтожены огнем, подумала она.
При воспоминании о взрыве ее по-прежнему охватывал панический ужас, поэтому она сознательно старалась не думать о происшедшем, по крайней мере отложить это до тех пор, пока она не окрепнет, а недоразумение не прояснится.
Где Айриш? Почему он не пришел ей на помощь?
Ответ на этот вопрос поразил ее своей очевидностью. Все тело ее как будто пронзило током. Это казалось невероятным и нелепым, но все было совершенно ясно. Если ее приняли за миссис Ратледж и миссис Ратледж считалась оставшейся в живых, следовательно, она, Эйвери Дэниелз, числится среди погибших.
Она представила себе, какую муку должен испытывать сейчас Айриш. Ее «гибель» будет для него тяжелым ударом. Но пока что она не в силах облегчить его страданий. Нет! Пока она жива, она не должна сдаваться! Надо думать. Надо сосредоточиться.
– Доброе утро.
Она сразу узнала этот голос. Наверное, опухоль в глазу стала понемногу спадать, потому что она видела его более ясно. Черты его лица теперь предстали ей совершенно отчетливо.
Густые, красиво очерченные брови почти смыкаются на переносице. Нос прямой, крупный. Волевая челюсть и упрямый, раздвоенный подбородок, но в нем не чувствуется агрессивности. Рот твердый, широкий, губы тонкие, причем нижняя чуть полнее верхней.
Он улыбался, но глаза оставались серьезными, отметила она про себя. Улыбка казалась какой-то заученной. Она шла не от души. Почему? – подумала Эйвери.
– Мне сказали, ты спала спокойно. Никаких признаков инфекции в легких нет. Это здорово.
Она знала это лицо и этот голос. Знала раньше, до вчерашнего дня. Но пока она не могла припомнить, откуда этот мужчина ей знаком.
– Мама ненадолго оставила Мэнди, чтобы повидать тебя, – обернувшись, он сделал кому-то знак подойти ближе. – Мама, встань здесь, а то она тебя не увидит.
В поле зрения Эйвери возникла очень привлекательная женщина средних лет. У нее были мягкие темные волосы, с красивой серебристой прядью над гладким лбом.
– Здравствуй, Кэрол. Мы все очень рады, что у тебя дела идут на поправку. Тейт говорит, доктора тобой довольны.
Тейт Ратледж! Ну, конечно.
– Расскажи ей о Мэнди, мама.
Незнакомая женщина стала рассказывать ей о незнакомом ребенке.
– Сегодня Мэнди хорошо позавтракала. Вчера ей дали успокоительное, и она очень хорошо поспала. Ей доставляет неудобство гипс на руке, но я думаю, это в порядке вещей. Она любимица всего детского отделения, все сестры ходят вокруг нее на задних лапках. – На глаза у нее навернулись слезы, и она смахнула их салфеткой. – Как подумаешь, что…
Тейт Ратледж обнял мать за плечи.
– Но ведь этого не случилось. Слава Богу.
Эйвери поняла, что она, наверное, вынесла из самолета Мэнди Ратледж. Теперь она вспомнила, как девочка дико закричала, а она стала расстегивать ей ремень, и это почему-то никак не удавалось. Справившись наконец с пряжкой, она схватила перепуганную малышку и вместе с каким-то мужчиной стала пробираться сквозь едкий густой дым к аварийному выходу, прижимая ребенка к себе.
Поскольку ребенок оказался с ней, они и решили, что она – Кэрол Ратледж. Но это еще не все: они и местами в самолете успели поменяться.
В ее мозгу наконец с трудом сошлись все части головоломки, о которой знала она одна. Она припомнила, что на посадочном талоне у нее было обозначено место у окна, но, войдя в самолет, она обнаружила, что кресло занято. Там сидела какая-то женщина, а рядом с ней – ребенок. Эйвери не стала ничего говорить и молча села на свободное место у прохода.
У женщины были темные волосы до плеч – совсем как у нее. И глаза у нее тоже были карие. Они вообще были похожи. Даже стюардесса, хлопотавшая вокруг девочки, спросила, кто из них мать, а кто – тетя ребенка, приняв их за двух сестер.
Теперь ее лицо изуродовано до неузнаваемости. Ее ошибочно опознали по наличию ребенка и ее месту в салоне. О том, что они сидели не на своих местах, никто, конечно, знать не мог. А миссис Ратледж, наверное, вся обгорела. Господи, она просто обязана им все объяснить!
– Тебе, пожалуй, лучше идти, ма, а то Мэнди начнет волноваться, – говорил в это время Тейт. – Передай ей, что я тоже скоро приду.
– До свидания, Кэрол, – сказала женщина. – Я уверена, что после того, как доктор Сойер поработает над твоим лицом, ты будешь опять красивая, как прежде.
У нее глаза тоже не улыбаются, подумала Эйвери, наблюдая, как женщина направляется к двери.
– Да, пока не забыл, – сказал Тейт, снова подходя вплотную к кровати, – тебе привет от Эдди, отца и Джека. Отец, кажется, собирается сегодня встретиться и поговорить с этим хирургом, так что он к тебе заглянет. Джек сегодня поехал домой, – продолжал он, не догадываясь, что разговаривает не с женой, а с совершенно чужой женщиной. – Думаю, он беспокоится по поводу Дороти-Рей. Да и Фэнси – одному Богу известно, что она может выкинуть, оставшись без присмотра, хотя Эдди пристроил ее добровольной помощницей в штаб предвыборной кампании. Их к тебе не пустят, пока ты в реанимации, но я думаю, ты не очень-то без них скучаешь?
Он думает, что она знает, о ком и о чем идет речь. Как ей показать ему, что она ничего не понимает? Она не знакома с этими людьми. Ее не волнует, чем они занимаются. Ей надо связаться с Айришем. И она должна дать понять этому человеку, что он теперь вдовец.
– Да, слушай, Кэрол, относительно кампании. – По движению плеч она догадалась, что он сунул руки в карманы. На мгновение он нагнул голову, почти коснувшись подбородком груди, а потом опять поднял на нее глаза. – Я, как и планировалось, намерен баллотироваться. И отец, и Джек, и Эдди считают, что я должен это сделать. Они гарантируют мне всяческую поддержку. Это с самого начала обещало быть нелегким делом, но не настолько, чтобы я спасовал. Теперь, конечно, все еще более усложнится. Но я для себя этот вопрос решил.
В последнее время имя Тейта Ратледжа частенько мелькало в прессе. Вот почему ей были знакомы эти лицо и голос, хотя лично они никогда не встречались. Он рассчитывал выиграть на предварительных выборах в мае, а потом, в ноябре, выставить свою кандидатуру в Сенат на место нынешнего представителя штата.
– Я не собираюсь увиливать от своих обязанностей по отношению к тебе и Мэнди, пока вы не поправитесь, но ты должна понять, что путь в Конгресс – это для меня дело всей жизни. Я не намерен ждать еще шесть лет до следующих выборов, иначе я рискую потерять набранный темп. Я просто обязан сделать это сейчас. – Взглянув на часы, он продолжал: – Мне надо идти к Мэнди. Я обещал покормить ее мороженым. У нее руки забинтованы, – добавил он, бросив взгляд на перевязанные и загипсованные руки Эйвери, – ну, ты сама понимаешь.
1 2 3 4 5