А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В этом случае он мрачнел, погружался в себя, как улитка прячется в свой прочный домик, и достучаться до зачатков Кирюшиного разума уже не было никакой возможности. Ругали Кирюшу часто. И все, кто это делал, в том числе Лизавета, успели изучить его привычки. В данный момент Лизавета собиралась раскритиковать три сюжета из четырех, написанных международным обозревателем Долгим. Свой первый вопрос Лизавета постаралась сформулировать как можно аккуратнее:
– Кирюша, скажи, пожалуйста, вот тут у тебя написано – «Иордан». Что это за страна Иордан?
Обозреватель Долгий пожал плечами:
– Ну, эта… там еще король умер в прошлом году.
Кирюша ответил верно, похороны короля Хусейна освещала вся мировая пресса.
– А как по-русски называется эта страна? – терпеливо гнула свою линию Лизавета. Сей вопрос они с Кирюшей обсуждали уже не раз.
– Так и называется! – беззлобно оскалился Кирюша. Он был человек сугубо мирный, ссориться не любил и откровенно страдал, когда к нему приставали с разными пустяками.
– Кирюша, – с напором произнесла Лизавета, – мы же об этом говорили, по-английски все правильно – Jordan, а по-русски…
Кирюша обижено набычился.
– Как же по-русски? – Лизавета подождала секунд сорок и ответила сама: – Иордания.
– Но ведь и так понятно, – резонно заметил обозреватель Долгий.
– Ты должен быть точным. Не ровен час – твои географические новости доведут до инфаркта какого-нибудь учителя, а бдительные пенсионеры снова будут звонить мне и объяснять, как называется Иордания. Заметь: мне, а не тебе. Ну, поправь…
Кирюша, пыхтя, вставил в текст две буквы, причем сделал это так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений – он уступает грубой и тупой силе.
– Теперь вот что, Кирюша, у тебя тут написано: «На заседании Парламентской ассамблеи Совета Европы снова всплыли дейтоновские соглашения по Боснии». Что такое дейтоновские соглашения?
Кирюша не ответил – догадался, что вопрос риторический. Пыхтение усилилось.
– Если бы их подписали в некоем городке Дейтонове, они были бы дейтоновские. А дело было, если мне не изменяет память, в Дейтоне, следовательно, соглашения – дейтонские.
– А на Останкино говорят «дейтоновские»! – важно изрек Кирюша.
– Во-первых, такого не может быть, а во-вторых, мне не интересно, что говорят на Останкино. – От этого аргумента так попахивало пресмыкательством перед всем столичным, что Лизавета разозлилась по-настоящему. – А в советские паспорта вписывают отчество «Никитович», тем не менее по правилам русского языка следует говорить «Никитич», так же как «Ильич». И писали бы «Ильевич», да только вождь родился до революции!
Кирюша покорно сделал соглашения дейтонскими.
– Теперь вот тут. – Лизавета прогнала текст на экране до четвертого сюжета. – У тебя написано про какого-то Сама Нуджому. Это кто такой? – Кирюша замолк. – Президент Намибии, да? Как его зовут?
– Я с ним не знаком! – огрызнулся Долгий.
Лизавета, удивленная неожиданной агрессивностью собеседника, оглянулась. За ее спиной стоял Саша Маневич. Когда Кирюшу ругали при посторонних, а не наедине, Долгий становился койотом, злобным и задиристым. У Лизаветы закаменела щека.
– Это твое личное дело… Я бы даже сказала – твое личное несчастье. При случае рекомендую познакомиться. Но дело в другом. Ты, сколько я помню, отвечаешь у нас за международные дела, поэтому знать, как именно зовут президента страны, которая десять лет назад в трудной борьбе завоевала независимость, входит в твои должностные обязанности.
Напоминание о должностных обязанностях Кирюша воспринял как личное оскорбление. Однако переспросил:
– Как, как его зовут?
И под диктовку, по буквам записал – «Сэм Нуйома». После чего, не прощаясь, вышел.
– Эко ты его сурово. – Маневич плюхнулся на цветастый диван.
– Не могу больше, устала… – Она вздохнула. – Это какая-то интеллектуальная девственность, или, скорее, интеллектуальное безбожие, причем воинствующее… Вот он записал, как зовут этого несчастного Нуйому. Думаешь, в следующий раз напишет правильно? Ничего подобного. Я проверяла. И не только я. Как-то Лана Верейская пять раз его поправляла: «Монтсеррат Кабалье, Монтсеррат Кабалье», все равно у него получилось Кабальеро.
– Ага, – поддержал ее Маневич, – мне Лана тоже как-то жаловалась: он ей Масленицу на Кипре устроил – под тем предлогом, что греки-киприоты православные. Она кричала: «Басурман! Нехристь! Ты еще катание на тройках в Лимасоле организуй!» А когда он назвал бельгийскую королеву Беатриче, Лана спросила, имеет ли он в виду подругу небезызвестного Данте, на что Кирюша ответил – мол, про ее роман с Дантоном «Рейтер» ничего не прислал.
Кирюшины ляпы можно было обсуждать вечно. Это занятие давно стало в редакции рутинным развлечением, о них говорили, когда больше не о чем было говорить. Долгого воспитывали и перевоспитывали. В результате он стал чаще улыбаться и чаще возражал: «Но ведь меня же и так все поняли».
Лизавета вытащила из пасти принтера распечатанные тассовки – незаметно и навеки внедрилось это словечко в лексику «великого и могучего»…
– Ты очень загружена? – озабоченно поинтересовался Саша. Сам он был постоянно чем-то занят – переговорами, съемками, текстами, – а потому уважал занятость других.
– Нет, милый, для тебя время всегда найду! Я получила твое сумбурное послание. Очень рада, что Леночка нашлась.
Маневич сурово остановил ее:
– Значит, послание действительно было сумбурным. Нашли тело Леночки. В подвале.
В комнате повисла долгая пауза. Лизавета почему-то уставилась на экран компьютера, где по-прежнему можно было прочитать опус Долгого. Но она не читала – строчки расплывались. Значит, напрасно она себя утешала. Все еще страшнее, чем ей казалось. Лизавета опустила глаза и заметила, что руки у нее трясутся.
– Как? Где? – Она прикусила пальцы. – Как это – тело?!
– Мне позвонил Леночкин муж, Валера. Вернее, он звонил тебе, но я сказал, что могу тебя заменить. Его вызывали на опознание. Леночка умерла. От кровоизлияния в мозг. Ее нашли рабочие. В подвале. Долго не могли опознать труп. Потом связали неопознанный труп с заявлениями о пропавших и завели новое дело.
– Дело? Ты хочешь сказать, ее убили?
– Я сказал то, что сказал. Умерла… – Саша судорожно сжал губы, потом повторил последнее слово по слогам, отчетливо и оттого вдвойне страшно: – У-мер-ла.
– Нет… Как это, не может быть, ты сказал, в подвале… – Лизавета с трудом подыскивала слова. Теперь тряслись не только руки – она дрожала всем телом. Ее буквально колотило от озноба, хотя в комнате было тепло. От страшной вести веяло жутким холодом. Мысли путались. – Умерла в подвале? Как это может быть?
– Не знаю… Могу рассказать только то, что мне известно. Вчера вечером Валеру вызвали из отделения, отвезли на опознание. Он ее узнал. Платье, пальто – вся одежда ее. – Маневич помолчал, вспоминая. – Это точно Леночка, никаких сомнений. Муж, естественно, в шоке, он странно говорил, как блаженный. Мол, это она, а дело закрыто, родственникам разрешили забрать тело. Я половину не понял, что он говорил. Но что-то вроде этого. Я, как с ним поговорил, сразу рванул в отделение, даже без звонка. Нашел этого дознавателя, на котором висело дело о пропаже. Приятный, как оказалось, парень, это он всюду приметы разослал, очень оперативно, обычно так быстро не делают, потому ее и опознали, так что он молодец. – Саша славился умением быстро и качественно налаживать отношения с правоохранительными органами, особенно с низами, с теми, кто трудится на земле. – Хороший парень, хоть и новичок, – повторил свою характеристику Маневич и неожиданно добавил: – В общем, сегодня он закрывает дело.
– Как закрывает! Как его можно закрывать, если его только открыли? Тут же все непонятно! Они что, суки, этого не видят? Или хотят поскорее прикрыть свою задницу? – не сдержалась Лизавета. Саша от удивления даже вскочил с дивана – Зорина не любила открытую брань и всегда ставила на место любителей ненормативной лексики. А тут… Впрочем, понять можно: за годы работы на телевидении Лизавета так и не привыкла к тому, что подход к расследованию «глухих» дел – а именно таким было, с точки зрения отделения, исчезновение студийного гримера, – мягко говоря, отличался своеобразием. Ведь Лизавета не специализировалась на криминале, а занималась им параллельно с прочими темами. Саша воспринимал все спокойнее. Что поделаешь, жизнь – не сахар…
– Конечно, подозрительно, кто спорит! У тебя курят? – спросил Саша. Лизавета время от времени бросала курить и начинала безжалостно гонять курильщиков из комнаты. Сейчас был период «некурения», но для дорогих друзей она всегда делала исключение.
– Кури!
Саша вытянул из кармана операторского жилета пачку своих любимых «Лаки страйк», щелкнул бензиновой «Зиппо», глубоко затянулся и продолжал:
– История, кто спорит, не бей лежачего. Тело нашли три дня назад, жэковские рабочие пришли выкачивать воду из подвала, приспособили помпу и… побежали в милицию. Это совсем другое отделение, в центре, пятое или… не знаю. Те не сразу прошлись по ориентировкам на пропавших. А когда их достали, сразу наткнулись на Леночкину фотографию и приметы. Я говорю: дознаватель молодец, быстро сработал. Описание-то приметное. И все до мелочей, включая одежду, совпало. Потом экспертиза, хорошо, что ее быстро провели, патологоанатомы сейчас завалены горами трупов. Вывод однозначный – естественная смерть, инсульт. А раз есть тело и нет признаков насильственной смерти…
Лизавета оборвала коллегу:
– То есть твой приятный парень полагает, что дело обстояло следующим образом: замужняя женщина, не бродяжка, не шлюшка, уезжает в командировку, потом возвращается в город, идет в подвал, расположенный далеко от дома и залитый водой. Там ее неожиданно настигает инсульт, и она умирает в подвале и в одиночестве. А поскольку рядом вода, то падает в воду! Так, что ли? Это похлеще, чем инфаркт в буфете. Причем мы с тобой знаем, что она была не одна. С ней был этот Целуев. По крайней мере, у нас нет никаких оснований считать, что они простились при въезде в город. Зато есть все основания считать, что Целуев пытался втянуть Леночку в не очень понятную историю, где требуется портретный грим. А ты спокойненько соглашаешься, что дело можно закрыть! Хороший подход, удобный! Не хлопотный! – Лизавета тоже вскочила. Теперь они стояли друг против друга, глаза в глаза. Маневич явно чувствовал себя неуютно.
– Что ты меня за капитализм агитируешь! – Он поискал глазами пепельницу, не нашел и раздавил окурок в стоявшей на Лизаветином столе гильзе. Эту гильзу от боеприпаса к знаменитому ракетному комплексу «Тунгуска» он сам привез ей как сувенир с испытательных стрельб на полигоне «Ржевка». – И ребенок разобрался бы, что дело нечисто. Да только нет юридических оснований тянуть дело. Нет!
Лизавета, услышав это его «нет», махнула рукой и уткнулась в компьютер.
Саша и сам знал, что лукавит. Дело закрывали потому, что нашелся формальный повод избавиться от очевидного «глухаря», способного испортить статистику за месяц или даже за квартал. А нынешнее милицейское руководство за статистику взялось вполне серьезно. Маневич подошел поближе и сказал тихо, но твердо:
– Они не совсем правы, я понимаю… Что ты на меня-то взъелась?
– Я не взъелась, мне работать надо, – сухо ответила Лизавета. Ей не нравилось, когда ее держали за «болвана в старом польском преферансе», а Сашина манера всегда защищать милиционеров попросту раздражала. Их служба, конечно, и опасна и трудна, но уж слишком часто не видна. И на первый взгляд, и позже.
Саша сразу потускнел.
– Да попробую я, попробую что-нибудь сделать. Как из Москвы вернусь. Мне наш Борюсик подписал командировку. Я его уговорил.
Шеф-редактора они называли «наш Борюсик», в отличие от просто «Борюсика», так именовали куда более высокопоставленную персону – деда-президента.
Раньше начальник «Петербургских новостей» подписывал командировки с легкостью необычайной, особенно своим фаворитам: в Ташкент – пожалуйста, в Омск-Томск-Красноярск – бога ради, в Хабаровск-Биробиджан-Владивосток – сколько угодно. Командировки очень скоро превратились в обыкновенный туризм, в поездки по местам былой журналистской славы или в семейные путешествия. Привезенные репортажи более всего походили на путевые заметки: вот завод, вот порт, вот город, основанный Ярославом Мудрым. Первой взбунтовалась бухгалтерия. И теперь даже для того, чтобы поехать в Москву, требовали жесткое обоснование командировки. Что-нибудь эпохальное.
– Что ты ему наплел?
– Я аккредитовался на подписание Союза с Белоруссией. Это оказалось проще, чем я думал. Перегоню репортаж и задержусь на пару дней. Дума ведь заседает, несмотря на демарш меньшинства. Мессир Зотов там, мессир Поливанов, думаю, тоже. Заодно попытаюсь выйти на врачей из этого парламентского центра.
– Они, наверное, из ЦКБ. – Лизавета не удержалась и принялась советовать. – Впрочем, не мне тебя учить. Сам сориентируешься. – Потом она опять вспомнила про закрывающееся дело о смерти Леночки и отвернулась.
– А этим я займусь, честное слово. Как вернусь – так сразу! – повторил обещание Саша.
– Не понимаю, зачем ждать? Ты когда уезжаешь? Сегодня?
– Нет, завтра вечером.
– А у меня завтра выходной, законный после выпуска. Можем утром сходить в этот подвал. Если ты, конечно, узнаешь адрес. Или это будет чересчур нелояльно по отношению к твоим «хорошим милицейским парням»?
– Уж если я чего решил… Ладно, узнаю адрес… Не переживай!
– Я не переживаю, просто коль скоро мы ввязались…
– И не учи ученого. Завтра пойдем, а теперь сосредоточься на выпуске.

…До искомого подвала они добрались с трудом, хотя адрес в милиции дали точный. Не аборигену было трудно отыскать неприметный подъезд в глубине третьего от улицы двора. Но попасть в этот самый подвал оказалось куда труднее – на дверях красовался новенький амбарный замок. Маневич потрогал пальцем дужку:
– Еще в смазке. Недавно повесили. Взламывать будем? – Распахнув куртку, он начал шарить по бесчисленным карманам операторского жилета в надежде отыскать что-нибудь подходящее для работы.
– Тебя погубят криминальные наклонности. – Лизавета внимательно оглядывалась. Подъезд производил угнетающее впечатление – облупившаяся темно-коричневая краска на стенах, потеки на давно забывшем о побелке потолке, стертые чуть не до дыр ступеньки и неистребимый запах пыли и кошек. Человек в здравом уме и твердой памяти не пойдет сюда даже по приговору суда. Как же Леночку-то занесло?
– Ты узнал, кто нашел тело?
– Спрашиваешь! – Маневич жестом фокусника извлек из кармана все того же жилета свой неизменный блокнот. – Вот, доблестные труженики РЭУ-16 Сидоркин, Иванов и Габридзе. Рабочие. Так будем открывать дверь или нет? Я почему спрашиваю – если ты не возражаешь, я, пожалуй, начну, а то мне надоело все время оправдываться.
– Повременим пока. Давай лучше отыщем РЭУ. Там адрес есть? – заявила Лизавета, и они вышли из подъезда.
Здание ремонтно-эксплуатационного участка № 16 располагалось не в таком медвежьем углу. Под «офис» РЭУ построили совершенно новое помещение, и трехэтажный дом красного кирпича смотрелся даже элегантно. Внутренняя отделка тоже была на уровне – свежеокрашенные кремовые стены, на полу отчетливо импортный линолеум. Не роскошь, но все же.
– Значит, они не дальтоники, – сказала Лизавета, остановившись в коридоре.
– Кто они? – слегка ошалел Саша.
– Эти, коммунальщики… – Лизавета с трудом выговорила слово, принятое для обозначения всех, кто трудится в бесчисленных РЭУ, ПРЕО и ГРЭППах. – Они выбирают такие странные цвета для покраски лестниц и парадных, что мне казалось, там высок процент дальтоников. А оказывается, при желании могут и повеселее что-нибудь выбрать.
По обе стороны длинного коридора были видны закрытые двери без всяких опознавательных знаков. Лизавета открыла ближайшую.
– Добрый день, не подскажете, как найти Иванова, Сидоркина или Габридзе?
Толстая женщина, склонившаяся над совершенно пустым и гладким канцелярским столом, подняла голову:
– Они на вызове… Ой, а телевидение к нам зачем? Это же вы, да? – Она широко распахнула глаза, разглядев Лизавету. – Ой, ну прямо как вчера на экране, только моложе! Так вы к нам? Я сейчас начальнику…
– Мы без камеры, – поспешил успокоить ее Саша Маневич. – Нам просто нужен кто-нибудь из этой троицы – поговорить.
Труженица коммунального труда посмотрела на него с хитроватыми прищуром:
– Это насчет той женщины? Кошмарная история. И ведь не бомжиха какая-нибудь. Приличное такое пальто…
– Так помогите нам, очень надо. – Саша умел разговаривать с народом. Проникновенно и убедительно.
– Даже и не знаю… Иванов и Сидоркин уехали материалы грузить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39