А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Позднее, когда укрепились понятия о родовом «гоноре», о славе, о гордости, связанной с обладанием той или другой древней фамилией, появились новые основания для заботливого сочетания воедино двух или нескольких родовых имен. В XIX веке дожил свою жизнь древний княжеский род Юсуповых!!!!!!??; прежде чем стать Юсуповыми, они, по имени своего родоначальника, татарского мурзы Юсуфа (XVI в.), долгое время носили фамилию Юсупово-Княжево. Последний Юсупов, Николай Борисович, умер в 1890 году; юсуповский род пресекся, ибо у Н. Б. Юсупова не было сыновей, а только дочь; она вышла замуж за гвардии поручика Ф. Сумарокова-Эльстон. Как видите, этот молодой человек уже был носителем двойной фамилии: в первой половине XIX века одна из представительниц рода графов Сумароковых, намереваясь вступить в брак с графом Эльстоном, не пожелала расстаться со своей знатной девичьей фамилией. По ее ходатайству, им — ей и ее мужу — было разрешено стать зачинателями новой ветви Сумароковых — Сумароковых-Эльстон.
Теперь повторилась, на иной основе и при других обстоятельствах, примерно такая же картина. У царя было испрошено дозволение через посредство жены передать мужу фамилию Юсуповых, с которой она была рождена, дабы не прекратился их род. Была сделана одна оговорка: впредь называться князем Юсуповым графом Сумароковым-Эльстон получал право только старший в каждом новом поколении член семьи. Впрочем, предосторожности эти оказались напрасными: прошло двадцать семь лет, и революция покончила навсегда со сложной игрой в родовитые и неродовитые семьи и их ветви, в гербы, титулы и привилегии, которые могло дать лишнее слово в фамильном наименовании. Представьте себе на миг, что получилось бы сегодня у нас в любом обществе, если бы вошедший в комнату человек представился: Тржецяк-Радзецкий фон Бис-пинг-Торнау! Или: Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский (был такой небольшой поэт в начале этого столетия). Это вызвало бы веселый смех и любопытство — сколько же вас? — но уж никак не подобострастное преклонение, как в былые годы.
Так, значит, теперь у нас уже и нет двойных или тройных фамилий?
За тройные и четверные не ручаюсь, но вот при просмотре одного из наших современных телефонных справочников (при самом беглом просмотре, далеком от всякой тщательности) я обнаружил на его ста семидесяти пяти страницах около трехсот шестидесяти таких фамилий-двоешек, то есть примерно по две на каждые сто — сто десять обычных фамилий. Меня охватило смущение; неужто такое количество аристократов, родовитых дворян дожило еще до нашего времени и продолжает чваниться громкозвучностью своих многоэтажных имен?! Но вскоре я успокоился: происхождение этих, в наши дни существующих, двойных фамилий оказалось совершенно иным, и подавляющее большинство их, несомненно, ни с какими дворянскими геральдическими традициями ничего общего не имеет. Это фамилии совершенно нового образования, хотя, размышляя, откуда и как они взялись, я вспомнил, как говорится — «на новой основе», старые времена и старые потребности.
Думаю, читатели не посетуют на меня, если я отведу страничку-другую разговору об этом любопытном перечне.
Все найденные мною фамилии такого рода принадлежат к нескольким непохожим друг на друга группам.
Самой малой из них является та, которая состоит на самом деле из фамилий родовитого русского барства, досуществовавших до наших дней. В том списке, которым я пользовался, обнаружилось не более чем два-три подобных случая; мне повстречалась фамилия Хитрово-Кутузовых (см. стр. 163), которая известна со времени А. С. Пушкина, да редкая фамилия Карнович-Валуа; представители ее полвека назад якобы претендовали на какую-то родственную связь с давно вымершим королевским родом Франции. (К этому небольшому перечню можно прибавить еще старые фамилии Римских-Корсаковых, Гориных-Горяйновых и две-три других.).
Значительно более населенной оказалась группа не русских, а польских и вообще иноплеменных фамильных двойных имен, таких, как Грум-Гржимайло, Горватты-Войниченко, Малевские-Малевичи, Порай-Кошицы, Романовские-Романько, Пендер-Бугровские, Пац-Помарнацкие, Дзенс-Литовские и т. д. Я не имею возможности заниматься здесь их изучением.
Наконец, самую внушительную часть составили фамилии чисто русского происхождения, из которых либо обе, либо одна из двух в каждой паре имели обычные, хорошо уже знакомые нам окончания — «?ов», «-ин» и «-ский». Вот, приглядевшись хорошенько к ним, я и заметил одно весьма интересное обстоятельство.
Казалось бы, фамилии эти, собранные совершенно случайно в один длинный перечень, без всякого специального подбора (перечень владельцев личных телефонов), должны были принадлежать примерно на пятьдесят процентов мужчинам и на пятьдесят процентов женщинам; если могло оказаться неравное число тех и других, то во всяком случае разница не должна была бы быть значительной. А на самом деле на восемьдесят четыре мужских фамилии тут пришлось сто восемьдесят девять женских.
Сначала это меня крайне озадачило: чем можно объяснить такое удивительное преобладание? Но скоро разгадка этого преобладания открылась, а с нею и разгадка образования таких двойных фамилий в наше время и в нашей стране.
Известно, что по советскому закону два человека, вступая в брак, могут свободно избирать себе фамилию. Они могут остаться при фамилии мужа или жены или объединить в одно целое их обе. Так вот, мужчины меняют свою фамилию крайне редко и очень редко добавляют женину к своей.
Женщины же делают это постоянно, соединяя вместе фамилии девичью и мужа. Именно поэтому двойных женских фамилий можно встретить несравненно больше, нежели мужских.
А из этого вытекает простой вывод: очевидно, чаще всего фамилии сдваиваются именно при вступлении в брак. Не желая расставаться с девичьей фамилией, невеста присоединяет к ней фамилию жениха, точно так же, как в свое время какая-нибудь Сумарокова, не согласившись стать просто Эльстон, охотно принимала имя Сумароковой-Эльстон. Действие осталось тем же, хотя побуждения, которые его вызывают, стали совсем другими.
Вот каково, по моему первому впечатлению, происхождение наших, заново создающихся, двойных фамилий.
Кстати сказать, среди них немало довольно причудливых. Что скажете вы о таких родовых именах, как Баки-Бородов, Каменный-Печенев (по-видимому, от названия тяжелого заболевания — камни в печени), Ник-Бредов или Бей-Биенко?
Ник-Бредов? Откуда это? Мне вспоминаются тяжеловесные шутки рыбаков из повести Р. Киплинга «Отважные»:
«Шлюпку со шхуны „Надежда Праги“ встретили вопросом: „Кто самый презренный человек во флоте?“
— Ник Брэди!—послышался трехсотголосый рев.
— Кто крал ламповые фитили?
— Ник Брэди!—загремело в ответ…»
В «Отважных» есть такой рыбак, но, спрашивается, что общего между ним и фамилией русского человека?
Любопытна и фамилия Пролет-Иванов. Сейчас она производит впечатление искусственной, как бы нарочито сложенной из слов Иванов и Пролетарий, как Пролеткульт. Так я ее и расценил в первом издании «Ты и твое имя». Но я получил сердитое письмо от человека, лично знавшего Г. Е. Пролет-Иванова. Он засвидетельствовал, что двойная фамилия эта выросла из прозвища, полученного еще совсем юным подростком Ивановым, ловким подпольщиком, умевшим «пролетать», проникать в любое нужное место незамеченным.
Это меняет дело, и я рад, что могу исправить неточное объяснение свое. Не «Пролет», а «Пролёт».
Еще кое-что о фамилиях
Удивительны история и приключения человеческих имен,—мы уже имели случай убедиться в этом. Фамилия намного моложе имени: только за последние века сложились твердые традиции в обращении с нею, а наш народ во всей своей колоссальной толще не насчитывает еще и столетия с тех пор, как ношение фамилии стало обязательным для каждого. И тем не менее уже сегодня изучение фамилий может дать немало глубоко интересных сведений о прошлом, проясняет некоторые темные вопросы ушедших в былое отношений, а порою способно вскрыть и самые, казалось бы, труднодоступные подробности в жизни и общества и языка.
Однако изучение это далеко не всегда и не во всем может быть названо легким делом. Конечно, если вы начнете заниматься исследованием человеческих фамилий, вы — можно поручиться — не оставите этого дела. С каждым шагом перед вами будут раскрываться самые неожиданные горизонты; звено за звеном ваши исследования повлекут вас и в историю, и в науку об общественном хозяйстве, и в область географии, и еще неведомо куда, от языкознания — до геральдики. Но тотчас же на этом пути начнут вырастать и трудности, которых иной раз невозможно даже предвидеть. Нередко то, что с первого взгляда представляется совсем простым, окажется на поверку необычайно сложным. Напротив того, иной запутанный вопрос получит такое простое и прямое решение, что, приготовившись к преодолению больших трудностей, только ахнешь да руками разведешь. Вы встретитесь при этом и с величественным и со смешным, и кто знает, где обнаружится больше поучительных для вас новостей?
Примеры привести нетрудно. Вы столкнулись с человеком, фамилия которого кажется простой до предела: Хомутов, Иван Николаевич. Если вас попросят высказать соображения по поводу происхождения этой фамилии, вы, вероятно, пренебрежительно пожмете плечами. Есть всем известное русское слово «хомут»; означает оно основную часть конской упряжи, сбруи, овальное ярмо, надеваемое на шею лошади, чтобы к нему можно было прикрепить оглобли или постромки. Слово старинное, существующее множество лет и даже столетий. Нет ни малейших причин сомневаться, что именно от него пошла и фамилия Хомутовых. Это тем более правдоподобно, что среди прозвищ и «мирских» имен очень часто встречается слово «хомут»; я сам знал в Великолуцком уезде Псковской губернии в девятьсот десятых годах человека, которого звали так: «Максим Хомут».
Как будто все правильно, и тем не менее такое суждение опрометчиво. В нашей стране существует множество граждан Хомутовых, между фамилией которых и почтенным старым хомутом нет решительно ничего общего, ибо происходит она от другой фамилии, притом еще не русской, а английской, от довольно распространенной в Британии дворянской фамилии Гамильтон.
«Как так? — скажете вы. — Как это могло случиться?»
В данном случае — все известно и никакой тайны тут нет. По историческому преданию, в середине XVI века из Англии в Россию выехал представитель знатного шотландского рода Гамильтонов, Томас Гамильтон, со своим сыном Питером. Потомство этого Питера Гамильтона и превратилось постепенно в бояр Гамильтонов, Гамантовых, Хоментовых и, наконец, — Хомутовых, из которых некоторые здравствуют и сейчас.
Вероятно ли это? «Кто это видел?» — как говорит один, лично мне известный, двенадцатилетний скептик, когда ему рассказывают о древних временах. Это вполне вероятно. Точно известно, например, что трагически погибшая на плахе фрейлина Екатерины I Мария Даниловна Гамильтон по бумагам того времени именовалась Гамантовой. Можно подобрать и такие случаи, когда из близких родственников один упоминается как Гамильтон, другой — как Гамонтов, а третий — как Хоментов; такой путь изменения фамилии подтверждают документы.
Можно сказать и другое: нам известны и помимо этого некоторые старинные фамилии иностранцев, переселившихся в Россию, изменившиеся под влиянием русского языка до полной неузнаваемости.
Кто скажет, например, что дворянам Левшиным, фамилия которых так легко и удобно приводится к общеизвестному прозвищу «Левша», по-настоящему надлежало бы именоваться Левенштейнами, ибо их родоначальник, приехавший в 1395 году на службу к Дмитрию Донскому «немец Сувола Левша», на самом деле звался Сцеволой Левенштейном («Нельзя, однако, забывать, — справедливо пишет В. А. Кыйвер из Таллина, — что слово „Сцевола“ по-латыни означало „Левша“. Очевидно, в переработке иностранной фамилии сыграло роль не только ее звучание, но и смысл имени ее носителя.). Русский народ перекрестил его внуков и правнуков сначала в Левштиных, а потом и в Левшиных, точно нарочно стараясь создать наибольшие трудности для будущих языковедов и историков.
Кто угадает теперь, что известная Гороховая улица в Петербурге названа так «в честь» некоего Гарраха, приближенного Петра I, которого окружающие переделали, разумеется, в Горохова; или что такая, казалось бы исконно русская по всем признакам, фамилия, как Козодавлев, на самом деле есть не что иное, как переделанное западноевропейское Косс-фон-Даален?
Таких примеров можно указать очень много, особенно если обратить внимание также и на различные названия мест, которые образовались от фамилий их владельцев. В Ленинграде, скажем, есть остров, ныне называемый островом декабристов, потому что на его пустынном взморье были погребены тела казненных руководителей восстания 1825 года. Раньше имя этого островка было «Голодай».
Слово «Голодай» есть чисто русское слово. Однако имеются все основания считать, что родилось оно из слова чисто английского—«holiday»—«праздник». В свое время значительные участки земли на безлюдном тогда островке принадлежали некоему англичанину Холидэю, бессмысленную для русского слуха фамилию которого народ превратил в понятное и осмысленное «Голодай».
Вполне вероятно, что для такого превращения были к тому же бытовые, реальные причины: кто знает, как обращался со своими рабочими, как кормил их, в каком «черном теле» держал этот таинственный Холидэй — Голодай.
Есть у нас, в одной из красивейших частей Ленинграда, возле пересечения проспектов Кировского и Максима Горького (бывший Каменноостровский и Кронверкский), маленькая улочка, которая сегодня носит название Крестьянской. Названа она так, по-видимому, в первые годы революции, когда городские проезды и площади переименовывались как бы в порядке «спора» со старыми названиями: Ружейная превращалась в улицу Мира, Архиерейская — в улицу Льва Толстого, Дворянская — в улицу Деревенской Бедноты, и т. д. Довольно понятно поэтому, что Крестьянской улицей был назван «Дунькин переулок»; слово «Дунька», видимо, было расценено как пренебрежительное обращение к крестьянской женщине, «этакая матрешка», «дунька такая чумазая».
Однако каждый, кто видел старые планы нашего города, должен был бы обратить внимание на одну странность: переулок именовался на них не «Дунькиным», а «Дункиным», без мягкого знака в середине слова. Расследование показало, что это не орфографическая ошибка: название не имело ничего общего с именем «Дуня» (Евдокия, Авдотья). Оно опять-таки происходило от английской, точнее — шотландской фамилии Дункан, представителям которой принадлежали земельные участки вдоль этого «Дункина» переулка — переулка Дункан.
Примерно таким же образом из английской фамилии Burness возникла русская фамилия Бурнашей, а затем Бурнашовых; вдова же немца-врача Пагенкампфа по смерти мужа превратилась в актрису Поганкову и передала эту, не очень почетную, фамилию своим потомкам.
Еще больше случаев, при которых дело не доходило до окончательной перемены имени; сами носители фамилии с возмущением отвергали ее народную переработку, однако последняя сохранялась все-таки в памяти современников. Известно, что некий генерал времен Николая I фон Брискорн в языке солдат всегда именовался «Прискорбом», что талантливого, но не заслужившего любви народной фельдмаршала Барклая де Толли армейские остряки превратили в «Болтай-да-только», что один из русских офицеров XIX века, иностранец родом, Левис-оф-Менар, для солдат всегда оставался господином «Лезь-на-фонарь».
Все это уже хорошо знакомо нам по разговору об именах; такие переделки называются «народными этимологиями», и язык постоянно прибегает к ним.
Но представьте себе, как осложняют и затрудняют они изучение наших фамилий. Как трудно иногда понять, откуда произошло то или иное родовое имя, если в основе его лежит слово, либо совсем исчезнувшее из языка, либо же изменившееся за несколько веков до неузнаваемости.
От слова до фамилии и обратно
В основе каждой фамилии — мы теперь уже убедились в этом — скрыто то или иное слово. Путь от слова до фамилии длиннее всего там, где он проходил через личное имя: обычное слово становилось сначала именем собственным личным, а потом, тем или другим способом, превращалось в имя целого рода. Приведу самый простой пример: слово «максимус», обычнейшее прилагательное латинского языка, было некогда в Риме только словом. Оно обозначало «наибольший», «величайший» и ничего другого. Можно было сказать: «Понтифекс максимус» — «первосвященник, главный жрец». Можно было воскликнуть: «Максимус натус сум!»— что буквально означало: «Я величайший по рождению», а понималось, как «Я — старший».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29