А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Кроме того, его больно задевала мысль о том, что Молокосос разглядывал его какое-то время, а он этого не замечал. Буркнув что-то невразумительное, он вскочил на ноги. Волейбольная площадка опустела, из открытых окон турбазы слышался гул голосов и стук посуды.
– Юлия сказала, что тебя нужно разбудить к обеду, – сообщил Концельманн. – Завидую тебе. Ты способен спать даже при таком шуме.
– Кто победил? – Йон зашагал к дому, тщательно следя, чтобы все время опережать Концельманна на шаг.
– Мы, разумеется, – ответил стажер. – Юлия напоследок накидала вам горяченьких.
«Да– да, – подумал Йон, – уж, конечно, не ты со своими кантиками и пуговками. Нечего было и ожидать». В столовой стучали ложки по тарелкам, как в тюрьме.
– Жалко, что ты этого не видел, – сказал Концельманн. – Но она сказала, что мы тебя только…
– Ты уже говорил об этом, – нетерпеливо прервал его Йон. – Ладно, все нормально, – добавил он и быстро пересек фойе. Сквозь открытую дверь столовой он увидел Юлию. Лука что-то положил ей на тарелку. Словно почувствовав взгляд Йона, она повернула голову, посмотрела на него и улыбнулась. У Йона перехватило дыхание. Он почему-то вспомнил, как стоял на Эльбском шоссе и никак не мог его перейти. А она была на другой стороне, в красной джинсовой куртке и красных сапожках, локоны развевались на ветру. Как именно в те мгновения он осознал, что она – женщина всей его жизни. Что у него никогда не будет другой, а все прочие женщины были лишь более или менее важными эпизодами. Даже Шарлотта.
– Душ сейчас принимать не обязательно, – сообщил Концельманн. – Сегодня после обеда мы идем всей группой в бассейн. В конце концов, надо экономить воду, – пошутил он.
– Спасибо за приятную информацию. Я этого не знал, – сказал Йон и хлопнул Концельманна по плечу, хотя с большим удовольствием вмазал бы ему по уху. – Между прочим, шикарная рубашка. Новая? В ней ты просто неотразим. – Оставив стажера внизу, он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, – знай наших! – на случай, если Молокосос смотрел ему вслед.
Когда в комнате он стягивал через голову рубашку, ему неожиданно вспомнилось, как Шарлотта, в день ее смерти, спросила, новый ли у него пуловер. Он так и замер с поднятыми руками, не сняв ее до конца, и с удивлением осознал, что за много дней он впервые подумал о своей жене, когда смотрел на Юлию сквозь дверь столовой. Прошло уже десять недель, почти четверть года. Она утратила для него всякую важность, ее смерть тоже перестала иметь какое-то значение, поблекла, как тот петрушечный лес, что висел в его новой спальне. Пожалуй, еще четверть года, и он окончательно о ней забудет. Так, иногда вспомнит мимолетно, как вспоминает ее отца, кривоногого Пустовку с его кошмарной Труди.
Едва не задохнувшись от внезапного прилива счастья, он швырнул рубашку в угол и поспешил в душевую.
Провести вторую половину дня в бассейне – было мудрым решением. Десятиклассники были довольны и вели себя соответственно. Все с радостью бросились в воду, кроме Тамары – та уткнулась носом в любовный роман. Да еще Тимо и Лука несколько часов играли в карты; Тимо даже не снял с себя майку. Нора Шиндлер блеснула прыжками с трехметровой вышки. Концельманн неуклюже прыгнул в воду и больно ударился животом, но тут же выкрутился и заявил, что он лишь хотел показать, как не нужно делать. Шредер спал. Йон без конца плавал взад-вперед по пятидесятиметровой дорожке, чередуя разные стили и не сводя глаз с Юлии. А она, в гладком купальнике, целиком закрывавшем ее грудь и спину, держалась в основном у края бассейна, болтала ногами в воде и весело смеялась над новой версией игры «Город, страна, река», которую возле нее затеяли несколько девочек. Вместо пунктов «знаки зодиака, профессия и имя» они спрашивали про сорта сигарет, алкоголя, болезни, величину зада и ругательства.
Ужин прошел необычно тихо и мирно. Юлия села рядом с Тамарой, и они обсуждали роман, который читала девочка. Кормили картофельным салатом и колбасками, никто не фыркал.
– Затишье перед бурей, – шепнул Шредер Йону.
Ребятам объявили, что они свободны до восьми часов, но не должны покидать территорию турбазы. Потом дискотека в танцзале, до десяти, и никаких разговоров о ее продлении, ведь на турбазе живут не одни они. Без четверти одиннадцать в комнатах должна стоять абсолютная тишина. Отъезд в Гамбург на следующее утро ровно в девять.
– Рассказать тебе, что наши детки устроили в Праге в последнюю ночь? – спросил Шредер.
– Лучше не надо, – ответил Йон. – Ты знаешь, за кем мы должны следить в первую очередь?
– Лука, Тимо, Нора, Мориц, – заученным тоном отбарабанил Шредер. – Нашу тихую Янину я, между прочим, подозреваю в том, что она нюхает кое-что. Потом, разумеется, вся компания Фрилингауса. И не дам руки на отсечение, что Нико Бегеманн ничего не выкинет.
– Значит, их надо постоянно пересчитывать, – вмешался Концельманн. – Да еще кто-то должен смотреть за дверью. Я имею в виду входную дверь. Я могу незаметно устроиться в вестибюле.
Сразу видно, что для Молокососа это первая поездка с классом.
Когда незадолго до восьми Йон пришел в танцзал, еще ничего не началось. Нора и Мориц бренчали на рояле, Тимо и Лука возились с музыкальной установкой. Юлия сообщила, что не хватает какого-то переходника со штекером. Она опять надела красную юбку, а к ней черный топ с большим вырезом; купальник оставил на ее плечах две широкие светлые полосы. За последние дни Юлия сильно загорела, а кончики ее локонов посветлели.
За ней по пятам ходил Концельманн в своей детской рубашке с кантами; видно, основательно втюрился. Бедный болван. Duo cum faciunt idem, non est idem Когда двое делают одно и то же, получается по-разному (лат.).

. Усмехаясь про себя, Йон наблюдал, как он по команде Юлии раздает кулечки с чипсами и арахисом и перетаскивает в угол ящики с напитками. Потом ей захотелось выйти на улицу и выкурить сигарету, и она настойчиво попросила его не ходить за ней. Тогда Концельманн принялся бесцельно слоняться между ребятами, которые приходили маленькими группами, и в конце концов подсел к Йону и Симону Мюнхмейеру. Симон был хорошим учеником и после летних каникул собирался на год поехать по обмену в Болонью. Йон предложил ему взять с собой учебный материал для одиннадцатого класса. Если в Болонье он будет иногда заглядывать в учебники, год для него не пропадет.
– В Болонью? – заинтересовался Концельманн. – Ты установил контакт через фрау Швертфегер?
– Не-е, через программу Международных молодежных обменов. – Симону пришлось кричать; с оглушительной силой загремела музыка, тупой, гремящий рэп. Йон заткнул уши.
Симон зачерпнул горсть чипсов и отвалил с гримасой, то ли извиняющейся, то ли комической, по которой Йон понял, что мальчик охотно поговорил бы с ним подольше. Но не в присутствии Концельманна.
Хорошо еще, что появился Шредер и заставил Тимо уменьшить звук до приемлемой громкости. Тогда Йон убрал руки от ушей.
– С каких пор фрау Швертфегер стала посредницей в поездках по обмену? – Ему не хотелось произносить ее имя при Молокососе.
– Не стала, но могла бы стать, – заметил Концельманн. – Болонья – один из ее любимых городов, она собирается туда на летние каникулы. У нее там живут родственники, в гостях у них когда-то умерла ее мать, от инсульта, внезапно. Представляю, какой это был для Юлии ужас. Вместе поехали отдохнуть и… вот так…
– Ее мать?
Концельманн кивнул:
– Представляешь, каково ей было организовывать перевозку покойной через границу? А ведь тогда все было еще сложней, чем сегодня.
Йон впился в него глазами. В левой брови Концельманна виднелось белое пятнышко не шире шести-семи миллиметров, там росли абсолютно белые волосы. Как он раньше не замечал этого изъяна?
– Ты что, не знал? – В голосе Молокососа звучало торжество.
– Знал, знал. Разумеется, – поспешил ответить Йон. – Пожалуй, возьму что-нибудь попить. – Он встал и хотел пройти к ящикам с напитками, но вдруг замер на месте. Зал уже успел наполниться. Среди танцующих он увидел Нору и Морица; впервые за всю поездку порознь. Они дрыгались словно пара безумцев. И почему они называют танцем свои странные телодвижения? В лучшем случае это пляска святого Витта… Значит, ее матери уже нет в живых… И она собирается в Болонью…
Пышногрудая Людмила Неруда проплыла мимо него с развевающимися волосами.
– Потанцуйте, господин Эверманн! Не притворяйтесь, что устали.
Он резко отвернулся и вышел из зала.
Нашел он ее возле входа. Она сидела на ступеньках с Тамарой Грассман. Обе курили.
– Можно тебя на минутку?
Она похлопала рядом с собой по ступеньке и сказала Тамаре:
– Поговорим попозже, ладно?
– Не здесь, – сумрачно сказал Йон. – Давай отойдем немножко подальше.
– Что-нибудь случилось? – Она встала и сунула в карман юбки сигареты и зажигалку.
Не дожидаясь ее, он направился по усыпанной гравием дорожке вниз, к берегу Везера, мимо двух седовласых велосипедисток – те сидели на лужайке, ели вишни из одного кулька и окинули его ядовитыми взглядами. Он не мог определить, которая из них выглядывала прошлой ночью в коридор и заявила, что вся жизнь – сплошная чрезвычайная ситуация.
Не доходя до бульвара, он остановился. Юлия догнала его.
– Почему я должен узнавать от Концельманна, что ты собираешься в Италию на летние каникулы?
– От Маркуса? – Юлия рассмеялась. – Вот старое трепло! А что? Почему у тебя такое лицо? – Она снова засмеялась, нет, захихикала, почти как «близняшка». Йон заметил, что она возбуждена.
– Давно умерла твоя мать?
– Что?
– Она умерла в Болонье. Почему ты мне лжешь, что она еще жива? Я не понимаю тебя.
Юлия поглядела на него и преувеличенно громко рассмеялась:
– Ах, Благородный олень меня не понимает… Он не понимает, почему я что-то рассказываю маленькому Маркусу.
…Ему не хватало воздуха. Сейчас перед ним стояла не его Юлия; это была обкурившаяся наркотиками молодая, наглая особа, которая сама не знает, что несет…
– Верно, – с трудом проговорил он. – Может, ты мне объяснишь?
Она встала в позу, сунув руки в карманы юбки.
– Ты никогда не вылезаешь из своей оболочки, да? Ты учитель, раз и навсегда?
Раз она в таком состоянии, едва ли имело смысл с ней говорить. Но он должен был избавиться от мучащих его вопросов.
– Я не понимаю, кто заставляет тебя лгать, – сказал он. – Мне ли ты говоришь неправду или этому Молокососу? А твои планы на лето? Ведь еще вчера мы обсуждали, что ты собираешься делать, если закончится твой договор.
– Это вилами по воде писано, поеду ли я вообще в Италию. Мне лишь требовалось выяснить, где я могла бы найти недорогое жилье. Ну как, убедила я тебя?
– Знаешь, меня это обижает, – сказал он. – Я ломаю голову, строю планы, придумываю, как сделать интересной твою жизнь, а ты…
Она положила ладонь ему на грудь:
– Стоп, Йон! Давай не сейчас. И послушай меня внимательно. Идея с Италией пришла мне только что, ясно? Когда Маркус спросил, что я делаю на каникулах. А про мою мать я рассказала ему, потому что… – Она замерла, сильней надавила ладонью и сказала: – Ладно, об этом забудь. Все равно не поймешь.
– Спасибо, – фыркнул Йон. – Необычайно приятно слышать это от тебя. – Перед его глазами снова замаячила торжествующая физиономия Концельманна. – Мы ведь любим друг друга, Юлия. А если люди любят, они не обсуждают важные вещи сначала с какими-то молокососами. Неужели тебе это непонятно?
– Мне не нравится, что ты постоянно называешь Маркуса Молокососом, – заявила она. – Мне это кажется невежливым и некрасивым, понятно? – Она достала из кармана сигареты и зажигалку. – И вообще, по-моему, ты слишком заносчив.
Йон почувствовал, как в том месте на груди, где только что лежала ее рука, что-то задрожало, глубоко под кожей. Он хотел ответить и не смог. Лишь молча смотрел, как она красивыми и точными движениями вытащила из пачки последнюю сигарету, щелкнула зажигалкой и сделала глубокую затяжку. Дым был светло голубой, он немного повисел над ними в воздухе и растворился. Она смотрела куда-то мимо Йона, сжимая в руке пустую пачку. Наконец ему показалось, что к нему снова вернулась способность владеть голосом.
– Между тобой и Молокососом что-то есть?
Она громко рассмеялась. Потом заявила:
– На такие вопросы я не отвечаю.
– Как знаешь. Но, может, ты все-таки еще раз подумаешь над этим? Может, попытаешься понять меня, встать на мое место? Я не люблю, когда меня водят за нос, и не позволяю этого никому. – С этими словами он повернулся и стал спускаться к реке.
Она за ним не пошла.

39

Какое-то время он сидел на берегу Везера и глядел на пляшущие на волнах блики от багрового солнца, глядел до боли в глазах. Они постепенно бледнели и меркли. Солнце скрылось за горизонтом. Может, Юлия права? И он в самом деле заносчив? Но не коренится ли такая заносчивость в его повышенной ранимости, а значит, это всего лишь способ самозащиты? Но от чего он хочет себя защитить? Есть ли что-то, чего он боится? Ему не пришло в голову ничего, кроме страха потерять Юлию. Они слишком редко бывают вместе, у них мало возможностей свободно поговорить друг с другом; естественно, случаются и недоразумения. Да еще эта мучительная необходимость скрывать свои чувства от окружающих. То, что она рассказала Концельманну про свою мать, вероятно, была вынужденная ложь, ведь Йон ничего не знает о том, в какой ситуации это прозвучало.
Но все же и она должна понять, что поставила его в неприятное положение перед Концельманном, именно перед ним. В то, что между ними что-то есть, Йон всерьез не верил. Но ему все равно не нравилось, что она постоянно его выгораживает. Каждое ее слово в защиту Концельманна оказывается обращенным против него, Йона. Как она не понимает этого? Почему?
Когда он опять заглянул в танцзал, Юлия танцевала с Нико Бегеманном; пару Шредеру составила пышная Людмила Невуда. Воздух в зале был такой, что хоть топор вешай. С красной повязкой на лбу, как у индейца, Тимо Фосс торчал за установкой. Он увидел Йона и поднес к губам микрофон.
– Так, люди, теперь что-нибудь для другого поколения. Мы ведь здесь все-таки не одни.
Том Уэйтс. Йон знал эту песню, раньше часто ее слушал. Тимо встал, раскинул руки и, покачивая бедрами, запел вместе с певцом.

It's too early for the circus, it's too late for the bars,
no one's sleepin' but the paperboys,
and no one in this town is makin' any noise,
but the dogs and the milkmen and me.

Уже бары закрыты, цирк еще не открыт,
Спят в городке лишь продавцы газет,
Но ни шума, ни криков на улице нет,
Неймется только псам, молочнику и мне (англ.) .


Юлия тоже пела. Слова знал даже Концельманн; он сидел в углу, отбивал ногой ритм и, разумеется, не отрывал глаз от Юлии. Подпевая, самозабвенно и по-идиотски ухмыляясь.
Йон поднялся к себе в комнату в ожидании, когда закончится песня; музыку он слышал и издалека. «Saving all my love for you» «Сберегу для тебя всю мою любовь» (англ.).

, – так называлась песня. Он взял с собой книгу и уселся в вестибюле.
Через несколько минут мимо прошел Шредер.
– Эй! Решил заменить Концельманна на посту Цербера, или как?
– Там, в зале, оглохнуть можно и нечем дышать, – ответил Йон.
– Что-нибудь не ладится у вас с Юлией?
– С чего ты взял?
– Ну, послушай. На твоем месте я бы не стал добровольно отказываться от возможности ее пощупать. А танцы как раз для этого и устраиваются… – Шредер покрутил в воздухе пальцем и издал неаппетитное чмоканье.
Йон снова уткнулся в книгу и перевернул страницу, хоть и не дочитал ее до конца:
– Отстань!
– Кроме того, несколько учащихся пошли в разнос, – усмехнулся Шредер. – Но не беспокойся, я слежу за порядком. – Насвистывая, он направился к туалетам.
Буквы прыгали перед глазами. Йон пару раз зажмуривался. Внезапно он обратил внимание, как побелели косточки его больших пальцев, и расслабил кисти рук. Взглянул на часы. Еще пятьдесят минут. Потом она пройдет тут мимо него, остановится и извинится. А он попробует ей объяснить, что означает на самом деле его кажущаяся заносчивость. Теперь он даже был готов никогда не называть Молокососа Молокососом.
Подошла к нему и села рядом не Юлия, а Янина Петерсен, с обкусанными ногтями, в черных джинсах и болотного цвета майке. Сначала поболтала о том, о сем – в зале слишком жарко, поездка оказалась ничего себе, погода шикарная, бассейн после обеда просто супер. Наконец заявила, что ей требуются дополнительные занятия по латыни. Не может ли Йон кого-нибудь ей порекомендовать? При этом она зажала пальцы между коленями и уставилась на свои расшнурованные кроссовки.
– У тебя ведь твердая тройка, – возразил Йон, мысленно посылая ее к черту. – Помощь тебе вовсе и не требуется. Просто ты сама должна больше заниматься. – Из зала послышались крики и визг. Десять часов. Слава Богу! Конец представления.
– Одной заниматься плохо, – возразила Янина.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31