А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если же проявит интерес, он ответит, что это его жильцы с Бансграбена, по поводу всяких мелочей.
Но Юлия ничего не спросила.
– Он учился в гимназии «Август Хирзиг», – ответила она. – Приятный мальчишка. После второго семестра первой ступени заленился и вылетел из школы; теперь перегоняет автомашины в Испанию, Африку и другие места. А на обратном пути смотрит мир. По-моему, классно.
– Ну-ну, – хмыкнул Йон. Он не находил в своей душе сочувствия к лентяям. Тимо Фосс и Лука делла Мура принадлежали к их числу – дерзкие, не интересующиеся учебой, словом, сущее наказание.
Юлия засмеялась:
– Знаю, у тебя такие вещи не находят отклика. Но ведь ты и сам хочешь отправиться в кругосветное путешествие.
– Это дело другое, что тут сравнивать? – возразил Йон. – Я могу себе это позволить, в любом смысле. Кстати, ты поедешь со мной?
– В кругосветное путешествие? Я подумаю. – Она быстро шагнула в плывший мимо сегмент огромной крутящейся двери, которая вела из зала прилетов на улицу, повернулась к Йону, оказавшемуся в следующем сегменте, и крикнула сквозь стеклянную стенку:
– С огромным удовольствием!
В Гамбурге было солнечно. Командир экипажа что-то говорил про восемнадцать градусов. Они с легкостью могли посидеть еще часок на террасе, попивая привезенное вино.
– На Манштейнштрассе, – сказал Йон таксисту, когда они сели в машину, потом повернулся к Юлии. – Извини, я тебя не спросил.
– Ничего, – ответила она. – Я поеду потом дальше. Меня немного беспокоит родительское собрание во вторник. Мне нужно подготовиться.
– Даже на пару минут не зайдешь?
Она взглянула на часы.
– Нет, не может быть! – внезапно воскликнула она с огорчением и повернулась к Йону. – Браслет! Был у меня на запястье, ты сам видел. А сейчас его нет! Пропал! – Она вытянула руки и засучила повыше рукава куртки. На ее левом запястье остались лишь часы на красном кожаном ремешке.
– За завтраком он еще был, – сказал Йон. – Во время полета ты отлучалась в туалет; вероятно, там…
– Только один раз, когда мы летели из Авиньона в Париж, и точно помню, что браслет еще был на руке. Да и зачем мне снимать его в туалете, скажи, пожалуйста? – Она порылась в сумочке. – Он мог каким-то образом соскользнуть. Но как? Абсолютно не понимаю. Ведь замочек на нем очень надежный.
– Досадно, – вздохнул Йон, – но теперь уж ничего не поделаешь. Не переживай, все же это мелочи жизни. Может, его кто-нибудь нашел. Надо позвонить.
– Куда? – спросила она. – Где его могли найти? В самолете? В аэропорту? В Париже? Или еще в Авиньоне? На это нечего и надеяться. Кроме того, не думаю, что нашедший его человек захочет с ним расстаться. Он просто обрадуется такой роскошной находке и сунет браслет в карман.
– Юлия, есть и честные люди.
– Блажен, кто верует, – буркнула она с раздражением. Видно, переживала из-за потери.
– Я подарю тебе новый, – пообещал он. Браслет из серебра обошелся ему в триста девяносто пять евро, многовато для удовольствия поносить полтора дня. Впрочем, на фоне общих затрат на поездку в Прованс, это был сущий пустяк.
– Я не хочу новый, мне нужен тот. – Она бросила сумочку на сиденье, отвернулась к окну и закусила нижнюю губу. – Как ты не понимаешь! – добавила она, помолчав.
Его тронуло, что она так переживает потерю. Слов нет, это был не просто браслет, его ценность намного превышала денежную стоимость. Ведь это первое украшение, которое Йон ей подарил. Во время их первой поездки. Короче, нечто, подобное обручальному кольцу. Однако Йону не хотелось усугублять ее огорчение.
– Не расстраивайся, это всего лишь браслет, – сказал он. – Не стоит портить себе весь вечер из-за его потери.
Она приподнялась и сказала таксисту:
– Пожалуйста, высадите меня на автобусной остановке! – А Йону пояснила: – Извини, но боюсь, что весь остаток дня буду совершенно невыносимой. Все время казню себя, что следовало быть внимательней. Не сердись, но лучше я доберусь домой на автобусе. Спасибо тебе за все, поездка получилась сказочная, и вообще, все замечательно. Кроме этой досадной потери.
Он вышел вместе с ней и попытался успокоить ее. Она что-то буркнула и была явно не в духе. Лишь сказала, что хочет побыть одна и еще раз спокойно припомнить, когда и как браслет мог пропасть с ее руки. Собиралась позвонить в аэропорт и в их отель, хотя ни на что и не надеялась.
– Ты сам ничего не предпринимай, – сказала она Йону, – это моя забота, ведь раззява, в конце концов, именно я. Увидимся завтра в «Буше».
Показался автобус. Таксист засигналил, он не имел права останавливаться в этом месте.
– Если я все же тебе понадоблюсь, – сказал Йон, – позвони. – Он опять сел в такси. Отъезжая, попытался еще раз увидеть Юлию, но ее уже загородил автобус.
В почтовом ящике он обнаружил среди субботней почты ключи от квартиры Роберта. Вероятно, Глория Эсром бросила их туда несколько минут назад. Ключи лежали в ярко-оранжевом конверте с приложенной запиской: «Если узнаете что-либо новое, позвоните мне, пожалуйста. Я очень беспокоюсь. Г.Э.».
Увы, тебе придется ждать целую вечность, – подумал Йон. Внезапно на него нахлынула ужасная усталость. Ключи Роберта жгли ему руки. Отель в Провансе, две потрясающие ночи любви, Юлия в красном платье с открытыми плечами, ее смех, страсть – внезапно все стало каким-то нереальным. Словно просто приснилось ему.
Он положил оранжевый конверт с ключами на стол в гостиной. Достал из дорожной сумки вещи, упакованное в коробку вино, которое собирался выпить вместе с Юлией, включил стиральную машину и еще раз проверил портфель с материалами для завтрашних уроков, собранный еще в четверг. Прикинул, не съездить ли в Ниндорфский парк – пробежать там привычный круг, но тут его взгляд снова упал на конверт. Нет, пожалуй, он немедленно наведается на Вольдсенвег. Еще светло, свет в комнатах можно не зажигать, чтобы не привлекать ненужного внимания.
Но вдруг Юлия все же позвонит, вдруг захочет приехать? Вдруг браслет все же нашелся? Вдруг она не слишком внимательно перерыла свою сумку? И вот он откроет ей дверь, и она, сияющая, протянет ему руку: «Угадай-ка, где он прятался!» Нет, лучше он останется дома и будет ждать.
Он лег на новую кровать, на китайское покрывало, и стал смотреть на петрушечный лес. Яркая и сочная зелень уже поблекла, сделалась матовой. Теперь цвет скорее напоминал обложку словаря для средней ступени гимназии. Чем дольше он смотрел на «этюд», тем таинственней становился маленький лес. Как-то раз Шарлотта рассказала ему, как в детстве воображала себя Дюймовочкой, идущей через луг, а он, конечно, превращался в бескрайние джунгли, полные опасностей и всяческих чудес. Муравьи величиной с овчарок, стебли травы высотой с уличные фонари, при легчайшем ветерке они ходили ходуном, хлестали так, что становилось жутко. Как страшно угодить под копыта коровам.
Задумывалась ли она когда-нибудь о собственной смерти, представляла ли себе ее?
Тут он вспомнил про ее фирму. Про старшего садовника Кёна. Ведь обещал же дать ему определенный ответ в конце апреля. Вставать с кровати не хотелось, но откладывать звонок тоже не стоило.
Кён сразу снял трубку. Женский голос сообщал последние новости. Йон извинился, что звонит в воскресный вечер.
– Момент, я только приглушу ящик, – сказал Кён. Йон слышал, как кто-то спросил «Кто звонит?», вероятно жена, и как Кён ответил: «Эверманн». Голос дикторши смолк, Кён прокашлялся и произнес: – Слушаю вас.
Йон перешел без обиняков к делу и сообщил Кёну, что все обдумал и готов продать ему питомник, как только вступит в права наследования.
– Вы окончательно решили? Не закрепить ли нам нашу договоренность на бумаге?
– Можете положиться на меня, – заявил Йон и в тот же момент сообразил, что уже произносил эту фразу, но не придавая ей никакого значения. Поэтому он добавил: – Как только я получу свидетельство о праве на наследство, мы сходим к нотариусу.
– Договорились, – сказал Кён. – Я рад, что вы пришли к такому решению.
За все последние недели Йон ни на секунду не испытал желания сохранить за собой фирму и сдавать ее в аренду.
– Не скрою, мне нелегко далось такое решение, – сообщил он. – Но я не сомневаюсь, что вы продолжите дело не хуже моей жены и ее отца. Заявляю вам прямо: кому-то другому, кроме вас, я не стал бы продавать семейную фирму.
– Я рад, – повторил Кён. – Тогда нам нужно обсудить финансовую сторону. Хотя это не телефонный разговор. Вы заедете к нам?
– Непременно. В один из ближайших дней.
– Да, так было бы лучше всего. И вот еще что: про могилу. Я охотно возьмусь за ней присматривать. Но вы, вероятно, уже заключили договор с кладбищенским садовником?
– Мне не хочется вас обременять, – ответил Йон. – У вас и без того хватает дел. Пока что я не стану ничего менять.
– Как знаете, – заметил Кён. – Тогда до скорого. И благодарю за звонок.
Йон открыл одну из двух привезенных бутылок, взял бокал, прошел в спальню и снова лег на китайское покрывало. Потягивал вино, смотрел в сгущающихся сумерках, как тьма постепенно заволакивает миниатюрный лес.
Не думать ни о ключах Роберта, ни о Кёне, ни о Шарлотте. Только о Юлии. Еще двадцать четыре часа назад она шла рядом с ним через ресторан в красном платье с открытыми плечами и все смотрели на них.

31

На следующий день, около трех часов, Йон приехал на Вольдсенвег и открыл ключом квартиру друга.
– Роберт? – Он громко выкрикнул имя, пожалуй излишне громко, но ведь не исключено, что в этот момент кто-то из соседей наблюдал за ним или, по крайней мере, подслушивал.
Он закрыл за собой дверь, остановился на мгновение и перевел дух. В прихожей стояла приятная прохлада. Когда он после шестого урока отъезжал от «Буша», дисплей в его автомобиле показывал температуру «за бортом» – двадцать девять градусов. Уже после четвертого урока к директору обратилась Ангела Струве из ученического комитета с просьбой отпустить по домам ребят младших классов, из-за невыносимой жары. Но от Хорька-альбиноса, разумеется, никаких послаблений ждать не приходится. В десять часов, контрольное время, термометр за окном секретариата показывал двадцать пять градусов. Да и позади все-таки были четыре дня отдыха.
Чтобы придать своему появлению максимальную публичность, Йон, перед тем как войти в дом, позвонил в три квартиры, в том числе и фрау Кольберг из цокольного этажа, но никто не отозвался. Как и говорила Глория Эсром, почтовый ящик Роберта в подъезде был набит до отказа. Под ящиком, рядом с корзиной для бумаг, лежала толстая пачка газет.
Квартира была в безупречном состоянии. Глория Эсром хорошо поработала за деньги, которые никогда не получит. Просторная кухня сверкала чистотой, кулинарные книги выстроились в ряд, посуда из нержавеющей стали, без единого пятнышка, висела на крючках, подставка для ножей стояла под прямым углом к краю чистейшей крышки стола, на полке поблескивали бесчисленные баночки с пряностями, все с этикетками. Роберт еще давно установил в этом отношении строжайший порядок, и горе тому, кто по небрежности поставил бы корицу рядом с лавровым листом.
Идеальную картину нарушали только два гнилых яблока в вазочке; вокруг них роились фруктовые мушки. Йон подумал, не забрать ли ему с собой эти гнилушки, чтобы они не воняли в мусорном ведре. Реакция вроде бы вполне естественная. С другой стороны, это, пожалуй, могло дать повод к подозрениям, что он больше не верит в возвращение Роберта и что он каким-то образом причастен к его исчезновению. Так что лучше оставить все нетронутым, не удалять скоропортящиеся продукты из холодильника и шкафов.
На подоконнике стояли четыре глиняных горшка с травами. Шалфей и мята, две другие травы он не сумел определить. Петрушки не было. Растения еще не страдали от пересыхания. Тем не менее Йон снял с крючка стальную кастрюлю и, набрав воды, полил их. Досуха вытер раковину.
Потом все-таки открыл тяжелую дверь холодильной камеры. Автоматически включилось освещение. Уже много лет назад, во время их жизни с Барбарой, Роберт отделил четверть просторной кухни, укрепил стены теплоизоляцией и установил мощный холодильный агрегат. Так получился огромнейший холодильник, в который можно было даже входить. «Сердце квартиры» – так однажды назвала его Барбара с присущей ей тягой к театральности. В отличие от довольно-таки спартанской обстановки в других комнатах, тут царило изобилие.
Йон выдохнул облачко пара. Удивительно, как мог он дружить с человеком, который накапливал такие огромные запасы и безмерно увлекался едой и питьем. Для кого кулинария была намного важней, чем духовная пища. Тут налицо явные сдвиги в психике. Как он прежде не понимал этого? Сколько тут припасов! В пластиковых упаковках, банках, полиэтилене. И все они отыскивались и покупались, измельчались и отваривались, выдавливались, толклись, смешивались и дегустировались. И снова смешивались и еще раз дегустировались. Результатом оказывался горшочек с каким-нибудь «жюсом», как называл это Роберт. «Жюс дикая утка», «жюс фазан», «жюс кролик», «жюс судак». Тут хранится как минимум дюжина этих дурацких «жюсов».
Маленькие горшочки вызвали у Йона раздражения больше, чем все остальные припасы. Ох уж эта нелепая и жалкая важность, с какой Роберт относился к своим «жюсам». Называл их «бриллиантами кухни». Иногда, приезжая к ним на Бансграбен, чтобы приготовить какое-либо блюдо, он захватывал с собой парочку таких «бриллиантов» и объяснял Шарлотте их состав. Та слушала, вытаращив глаза. Восхищалась им. Потому что он умел готовить. Готовить!
Йон в сердцах захлопнул тяжелую дверь. Какое-то мгновение ему показалось, что он утратил способность рассуждать здраво. Подошел к крану, выпил пригоршню воды и снова насухо протер раковину.
Бросив мимолетный взгляд на туалет, он прошел в ванную. Там тоже царила идеальная чистота, и на первый взгляд невозможно было определить, все ли на месте. И столовая вылизана, и большая гостиная. Ее скупую и безликую мебель Шарлотта однажды назвала «безумно мужской»: черная кожаная софа от дизайнера, встроенные книжные полки, огромный телевизор и гигантская стереосистема фирмы «Банг amp; Олуфсен». Ни растений, ни подушечек, ни фотографий, ни фарфоровых безделушек. Единственная картина довольно большого размера, написанная маслом, висит на стене между диванами, – абстрактный ландшафт с домами, желто-серый, жуткий, подарок Лило к первой годовщине свадьбы. На лакированном столике прямо у двери мерцал автоответчик. От ритмичных вспышек красного диода Йон занервничал, но подавил в себе желание выключить аппарат.
Кровать в спальне была застелена свежим бельем. На ночном столике лежала аккуратно сложенная газета «Файненшнл Таймс» от третьего апреля. Нежно-розовые страницы поблекли за четыре недели; Йону невольно пришел на ум коллаж из петрушки. В платяных шкафах, занимавших всю стену, порядок, как в рекламном проспекте мебельного магазина – костюмы в ряд, рубашки в бумажных чехлах из прачечной. Интересно, заметили там, что их постоянный клиент, господин Бон, больше не появляется?
Йону захотелось немедленно покинуть квартиру Роберта. Он был тут лишним, обстановка давила на него. Безупречно убранные комнаты с дорогой мебелью излучали мертвенный холод; прежде он никогда его не замечал, хотя бывал здесь тысячу раз. Роберт жил в этой квартире много лет, варил пищу, ел, курил, спал, любил женщин, среди них и Шарлотту. Принимал гостей, разговаривал, смеялся. И все же обстановка не несла ни единого отпечатка его личности. Казалось, он бесследно растворился в воздухе. Мало того. Превратился в ничто.
Йон переборол себя и вошел в большую комнату в конце коридора, служившую Роберту кабинетом. Его взгляд немедленно упал на ежедневник в кожаной обложке, одиноко лежащий на полированной крышке письменного стола. Точно посредине.
Он подошел к окну и опустил жалюзи. Если его видят жильцы из домов напротив, они могут заключить, что он делает это из-за жары.
Взяв ежедневник, он стал листать страницу за страницей; от его пальцев оставались потные следы. Сначала он даже намеревался захватить перчатки, но то, что он, тревожась за лучшего друга, основательно обследовал всю квартиру, в том числе и календарь, покажется в случае судебного разбирательства менее подозрительным, чем отсутствие отпечатков пальцев.
К его удивлению, Роберт не записывал почти ничего личного. В календаре были зафиксированы все игры с Йоном в теннис и сквош, зато не было встреч в городе или приглашений к обеду в Ниндорф. Последняя запись, имевшая отношение к Йону, сделана второго апреля: «14 часов. Похороны Ш.». Третьего апреля в одиннадцать часов он был у врача. Об этом он ничего не рассказывал, не знал Йон и доктора Обенауса.
Он листал дальше. На листке двадцатого апреля увидел запись: «налоги за 2002 г.», двадцать пятого – «день рождения Ганса».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31