А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Иван Фомич! – густо басил худой железнодорожник. – Мельник. Я его как облупленного знаю.
Клыч что-то спросил.
– Другие? Нет, те неизвестные. И с ним ли они, сообщить не могу. У него расспросим… У меня к вам, товарищ, международный вопрос: вот англичане ультиматумом грозят, в этом году война будет?
На скамьях вдоль улицы посиживал разный народ. Некоторые по деревенской привычке здоровались с незнакомыми. Несколько ребятишек бежали сзади. Две дворняги с блудливо косящими взглядами и опущенными хвостами заключали шествие.
Клыч остановился и подозвал Климова и Стаса.
– Идите отдельно, – сказал он вполголоса. – Отстаньте. А то целая полундра. Нас за километр видать и слыхать.
Они отстали. Мальчишки потолкались около них и вновь побежали за Клычом и железнодорожником, дворняги с опаской обнюхивали чертыхавшегося Потапыча. Тот попал в лужу и теперь вытряхивал из ботинка черную воду.
Подошли к двухэтажному домине, нижний этаж был каменный.
– Тут! – как в бочку бухнул высокий железнодорожник
– Потапыч! – позвал Клыч.
Присеменил Потапыч.
– Сейчас нас московская опергруппа будет вызывать по телеграфу, – сказал Клыч негромко. – Иди и передай наши дела: Скажи: еще ничего не известно. Если через час их не вызовем, пусть едут в Клебань.
– Есть! – Потапыч бодро засеменил обратно, обе дворняги потянулись за ним.
– Ильин! – сказал Клыч. – Встань тут, у ворот. В случае стрельбы или шума действуй по обстоятельствам.
Стас кивнул и встал, прислонившись плечом к косяку дома.
Клыч и Климов вслед за высоким железнодорожником вошли в калитку. Огромный волкодав, глухо зарычав, поволок навстречу им тяжелую цепь. Через штакетник видно было буйное белое цветение яблонь, одуряюще пахло весной и нежным яблочным цветом.
Железнодорожник, оглядываясь на волкодава, удержанного цепью и потому у самого крыльца с порыкиванием и злобой разглядывавшего пришельцев, потянул за шнур звонка. В доме было тихо. Потом раздались шаги, и толстый мужик, лохматый, в рубахе враспояску, в лакированных сапогах, отворил дверь.
– Здорово, Иван Фомич, – сказал железнодорожник. – Вот гостей тебе привел.
Мельник оглядел неизвестных маленькими свирепыми глазами, потом отстранился от двери.
– Пущай войдут, коли нужда до меня.
Он закрыл за ними дверь, взял с полки огарок свечи и, светя им, повел наверх.
В низкой комнате, душной, с горящей в красном углу лампадой, за столом сидели двое. Стол был уставлен бутылками, цветастая скатерть кое-где уже залита и измазана вином. Старинные сулеи и узкие блюда для рыбы, тарелки с соленьями и едой стояли так густо, что трудно было понять, как можно извлечь из этой тесноты хоть что-нибудь, не уронив или не опрокинув посуды.
Двое сидящих за столом людей в отлично сшитых костюмах смотрели на вошедших недружелюбно.
– Вот гости мои, – сказал хозяин, показывая на них рукой. – Члены правления акционерного общества «Хлебопродукт». С кем честь изволим иметь?
– Угрозыск! – сказал рослый в коричневом костюме, и укладка на его голове заколебалась. Климов узнал Таниного воздыхателя.
Клыч зорко оглядывал сидевших и хозяина.
– Раз представляться не надо, такой вопросик, – сказал он. – Вы с московским поездом приехали?
– С московским, – подтвердил низенький мужчина рядом с завитым,
– Вы народ торговый, Шварца знаете?
– Отчего же не знать, одним поездом ехали, – сказал завитой.
– С кем он ехал, не помните?
– Служащий у него в магазине. Федуленко, сопровождал. А что, случилось что-нибудь? – спросил низенький, с интересом приглядываясь к сыщикам. – Иначе чего бы вы этим интересовались?
– Вы их в вагоне видели? – не отвечая, расспрашивал Клыч.
Климов, не отрываясь, смотрел на завитого, и тот повернул свое остроносое решительное лицо к нему и тоже смотрел враждебно и вызывающе.
– Мы в другом вагоне ехали, – отвечал низенький, оглядывая Клыча и, видимо, оценивая его. – Федуленко раз прошел по нашему вагону, потом мы их не встречали.
– А в Клебани они не сходили?
– Здесь, кроме нас, по-моему, никто не сходил.
– Ваши документы, пожалуйста! – Клыч протянул руку.
Оба вынули документы и подали ему. Климов отошел в угол к божнице, оглядывая старорусское убранство комнаты. К нему медленно приблизился завитой.
– Добились своего? – спросил он свистящим шепотом.
– Чего именно? – повернулся к нему Климов.
У стола негромко разговаривали хозяин, низенький и Клыч.
– Таня ушла. А куда?
– Куда? – спросил ошеломленный Климов.
– Пошла благодетельствовать. К этой Клембовской. Чтобы та втянула ее в свои авантюры.
У Климова кругом пошла голова. Ушла, ушла все-таки от этих.
– Какие такие авантюры у Клембовской? – спросил он, чтобы только что-нибудь ответить.
– Она авантюристка, – злобно шептал завитой, обдавая его запахом вина. – И ее видят в самых гнусных притонах… Чего вы, собственно, добились, уважаемый товарищ?
– Витя, – окликнул своего помощника Клыч, – идем.
Они спускались по лестнице, а в Климове все пело: ушла! Они шагали по улице, их сопровождали ребятишки, пылал закат, окрашивая в алое и накаляя стекла, а Климов был хмельной: «Ушла! – звенело у него в ушах. – Ушла!»
На станции Потапыч что-то рассказывал Клычу о переговорах с москвичами.
– Климов! – приказал Клыч. – Узнай точно о поездах: будут ли еще сегодня? Были ли? И в какую сторону? Когда будут завтра?
Климов очнулся. У Клыча ввалились щеки, проступила серая щетина. Стас стискивал зубы. День догорал, а удачи не было.
Он быстро все разузнал у железнодорожников. Поездов сегодня не будет. Если только нанесет какой-нибудь шалый южный. Иногда так бывает. Завтра московский поезд в одиннадцать, а перед ним рабочий поезд до Андреевского в девять сорок пять.
Клыч уже сидел на дрезине, рядом с ним светлела легкая, почти пуховая шевелюра Стаса. Потапыч о чем-то беседовал с мотористом. Было еще светло, но солнце уже догорало за лесом, сумерки таились где-то за горизонтом. Климов пошел было к дрезине, но опять вспомнил про следы и повернул к путям. Все-таки странная эта была коляска. Почему она доехала только до рельсов? Не переехала их, да и не смогла бы в этом месте, не взгромоздилась бы на такую крутизну… Он вновь прошел до самого поворота проселка в лес, рубчатые шины хорошо отпечатались па ослизлом краю лужи. Он втянул ноздрями ночной воздух. Оглянулся на дрезину. Клыч и Стас смотрели на него. Он махнул им рукой. Клыч сказал несколько слов Потапычу и спрыгнул, за ним спрыгнул Стас. Они быстро прошли через пути и через минуту стояли перед ним.
– Что? – спросил Стас.
Климов молча показал им двойной след шин на грязи и повел к полотну железной дороги. Снова показал им од-печаток шин на влажном боку взлобка у насыпи. Они долго стояли, разглядывая следы.
– А на той стороне путей?
– Там нет, – сказал Климов. – Вот я голову и ломаю: след свежий. Обязательно сегодняшний. Значит, подъехали к самой линии, а потом повернули и обратно? Это для форсу, что ли?
Клыч быстро пошел к лесу. Стас помчался к станционному строению. Климов ждал. Вернулся Клыч.
– Если бы поезд стоял на этом пути, то коляска могла оказаться почти рядом. В двух шагах от него, внизу.
Подошел Стас, ведя железнодорожника.
– На каком пути стоял московский поезд? – спросил Клыч.
– На этом самом, где мы стоим.
– Так… А на коляске к станции кто-нибудь подъезжал, когда московский здесь стоял?
– Кому же подъезжать? У нас и у мельника коляски нет. У нас в Клебани народ небогатый, знаете.
– А в деревнях есть коляски на дутых шинах?
– В селах? Может, и есть. У нас по уезду торговые села. Возницыно вот или другие…
– Значит, вы не видели коляски на дутых шинах?
– Нет.
– Вы давали отправление московскому?
– Да.
– И всех, кто был на станции, разглядели?
– Да кого тут разглядывать. Два калеки, три дворняги…
– Пошли в Совет, – приказал Клыч. – Климов, сгружай Потапыча. Скажи мотористу: пусть едет.
Глава IX
Через полчаса на сельсоветской линейке они уже рысили по пыльному проселку, с двух сторон стиснутому подступившими к самому кювету березами и осинами. Лес гудел вокруг. Сумерки сгущались. Возница, изредка оборачиваясь к седокам, жаловался:
– Нету порядку. Середь ночи вызывают в Совет, говорят: вези! А куда? А может, у меня нету никакой моей возможности? А?
– Ты, дядя, вези. Потом поговорим, – отвечал Клыч. Остальные помалкивали. Минут через сорок услыхали лай собак, потом замелькали огоньки.
– Решетовка, – сказал возница, оборачиваясь. – Дальше я вас, ребята, ни в жисть не повезу. Никакой такой моей возможности нету.
Проехали первую избу за глухим забором. Она стояла у самого леса. Сквозь дощатую ограду не было ничего видно. Потом избы пошли гуще, кое-где палисаднички, кое-где вообще никакой ограды. Сады были не у всех. Но седо, видать, не бедное – много железных и цинковых крыш. У церкви остановились. Рядом с ней над небольшим домиком реял по ветру флаг.
– Совет, – сказал возница. – Так я возвертаюсь, граждане товарищи.
– Вот что, дядя, – внушительно сказал Клыч и сунул к самому лицу возницы удостоверение. – Сиди тут тихо и дуй в сопелку. Ежели исчезнешь, я тебя из гроба выну, понял?
Бородка мужика взъехала наверх, и он затряс головой:
– За что томите, граждане начальники? Отпуститя!
– Может, и отпустим, – сказал Клыч и спрыгнул с подводы, – а ты жди. И чтоб никакой ини-циа-тивы.
Климов и Стас тоже слезли с подводы, приморенный Потапыч дремал, привалясь к спине возницы.
– Мой трудовой день на етом считаю законченным, – кричал тощий человек в солдатской рубахе и фуражке, когда они вошли в Совет, – Будут тут все приезжать и командовать. Я при исполнении служебных обязанностей и не потерплю!
– Слушай, браток, – сказал Клыч. – Ты сядь! А то неудобно. Я вроде гость – а ты власть, я сижу – а ты стоишь!
Председатель грохнул о стол кулаком и сел.
– Михеич! – крикнул он. – Волоки лампу!
Сторож, согнутый длинный старик, внес керосиновую лампу. Выплыли из мрака стены с плакатами и заклеенные газетами углы.
– Почитай наши корки, – протянул Клыч председателю удостоверения.
Тот взял, прочитал, потом отодвинул в сторону и заулыбался:
– Другое дело. Теперя понятно. Раз служба такая, вас и носит по ночам, черти полосатые. – Он закрутил головой. – Скажи пожалуйста, и мы, значит, под ваш прицел попали?
– Скажи мне, председатель, – Клыч внимательно присматривался к нему, – у вас в селе есть у кого-нибудь коляска на дутых шинах?
Председатель поерзал па стуле, наморщил лоб.
– Откуда? У меня тут особо больших богатеев нету. Может, из Возницына кто? Там у них и Королев Сила Васильич – мукомол и прасол на три губернии, там и Ванюхин – кирпичный завод имеет. У тех точно есть коляски. У нас нету.
– Утром никто по деревне в такой коляске не проезжал?
– Не видал. Вот, может, Михеич знает? Михеич, не видал: утром у нас никто на екипаже по деревне не прокатывал? Чтобы дутые шины?
Михеич долго думал. Его худое солдатское лицо с длинными седыми усами было почти величаво.
– Так что, – сказал он, – за мое, значит, дежурство при вверенном… етом… значит… долге службы… не видал. Я днем бабку свою, зверя неистового, прости и помилуй, царица небесная, чтоб ей три раза лопнуть и кишков не собрать, ее, значит, милостивицу, навещал. Так что не приметил.
– Вот, – развел руками председатель, – нету у нас колясок.
Клыч внимательно следил за ним. На лице председателя лежала тень от козырька, глаза он все время водил в сторону.
– Скажи-ка мне, председатель, – Клыч придвинулся вместе со стулом к окну, – много у вас по селу Аграфен будет?
Председатель заерзал на месте, потом забарабанил пальцами по столу.
– А чего Аграфены? – спросил он с недоумением. – Ну есть. Так что?
– Есть у тебя в селе Аграфена, чтоб не местная, пришлая была и чтобы к ней посторонние люди из города ездили?
Председатель забеспокоился:
– Село, понимаешь, товарищ, торговое. Тут много людей к нашим ездит.
– Ето, тово-етого, они про енто говорят, – забубнил Михеич, – ето про крайнюю, что на околице поселилась… Что, тово-етого, Ваньки Макарова дом летошний год укупила. Про ее, точно. К ей из городу ездють.
– Про Груздеву нешто? – поразмыслил председатель. – Ну тут я ни при чем. Дом при купле мы ей оформили. Документы в порядке были. Мы тут ни причем.
– Кто, дедок, навещает-то ее? – спросил Клыч. – Людей-то этих видел?
– А нешто нет? – сказал Михеич. – Как я при сполнении своего, значит… тово… етого… я всех видел. Как же без етого.
– Какие из себя люди-то? – допытывался Клыч.
– Обнаковенные, – равнодушно ответил Михеич, почесывая затылок, – один навроде лысый. Побрит весь. Здоровый мужик. Молчит все. А при ем рыжый давеча приезжал – соплей перешибешь. Разряженный. Видать, при торговле состоит.
Теперь все трое стояли. Клыч натягивал кепку, ощупывая в кармане кольт. Климова пробрал озноб. Стас был белее стены.
– Веди! – приказал Клыч председателю. – И гляди, никому ни слова!
Председатель, захваченный их возбуждением, только ошалело пялился на приезжих. Потапыча и возницу будить не стали.
Они быстро прошагали всю деревню и подошли к тому одинокому дому, на который они обратили внимание при въезде. За серым высоким забором было тихо.
– Постучишь, скажешь: насчет налога! – наставлял вполголоса Клыч председателя. – Климов, заходи с тылу. Ильин, со мной!
Климов пошел вдоль забора, щупая рукой занозистые сучковатые доски. Может, где есть щель. Слышно было, как в ворота застучали. Издалека откликнулась собака, но со двора не раздалось ни звука. Стук усилился. По-прежнему ответа не было, Климов ухватился за острые клинья забора, подтянулся, забросил вверх ноги и спрыгнул во двор. Окна дома были темны. У риги и клети никого. Он прошагал по двору, чувствуя дикое напряжение, исходящее от темных молчаливых стекол, за которыми чудились револьверные стволы. Ни звука. Он поднялся на крыльцо и тут вздохнул облегченно. Огромный замок висел на двери. Он спрыгнул с крыльца, подбежал и открыл створ калитки. Клыч и Стас ворвались во двор.
– Кто в доме? – спросил Клыч, поводя дулом кольта.
– Замок! – сказал Климов.
Все трое направились к дверям. Клыч попробовал замок, йотом досадливо зажмурился:
– Пока такой оторвешь, сто потов сойдет, – посмотрел на председателя: – Выстрел далеко слышен?
Тот пощупал замок, бодрость к нему постепенно возвращалась.
– На мой ответ! – махнул он рукой, залез в карман, вынул браунинг, снял предохранитель и выстрелил в скважину. Замок раскрылся. Все прислушались. Собаки залились гуще. Но уже через минуту все успокоилось.
– Айда, – сказал Клыч и снял замок. – Еще один понятой нужен, да ты его потом приведешь.
– Приведем! – пробормотал председатель. Зубы у него щелкали, весь он подрагивал, но вид имел геройский.
Клыч чиркнул спичкой, толкнул дверь, и они вошли в сени.
Дрожащий огонек выхватил из тьмы пустоту пола, голые доски антресолей.
– Светите там! – приказал Клыч.
Председатель чиркнул спичкой, тотчас же зажег какую-то бумагу Стас. Клыч толкнул видную теперь дверь, и они один за другим вошли в горницу. Пламя дрожало и срывалось. В огромной пустоте комнаты метались тени, отблески огня ложились на отполированные долгим служением лавки у стен, на выскобленный стол. Клыч позвал Стаса и шагнул в кухню. Они повозились там с минуту. Председатель судорожно жег перегоревшие спички, косноязычно матерился, держался рядом с Климовым, не отходя ни на шаг. Когда гасла спичка, Климова охватывала жуть. Из темных углов, от высокого потолка полз страх. Только возня товарищей на кухне успокаивала. Изба была огромная, а комната одна да кухня за перегородкой. Бумага на кухне погасла. Кто-то вышел в комнату. Председатель подрагивающими руками никак не мог зажечь спичку.
– Эй, власть, – сказал в темноте Клыч. – Вот что, браток: вали сейчас к себе, гони сюда нашего, что на подводе остался, да возьми с собой двух свидетелей и тоже сюда.
– Иду! – председатель ринулся к двери, на ходу сшибая табуреты.
– Вы нашему там его имущество помогите донести! – крикнул вслед Клыч.
Стукнула дверь.
Клыч опять зажег спичку и стал осматривать углы.
– Что, навек они отсюда убрались? – вслух спросил Клыч. – Даже керасиновую лампу не оставили?
Действительно, дом был пуст, как после грабежа, только после грабежа не остается такого благоустройства. А тут лавки стояли по стенам, табуреты у стола – все словно в ожидании гостей.
– Порядок любят, черти! – ругнулся Клыч.
Вдруг все застыли. Какой-то звук, неизвестно откуда дошедший, стегнул по нервам. С минуту все молчали.
Климов вдруг почувствовал тяжелый запах, стоявший в избе.
– Показалось? – шепотом спросил Стас. – Вроде кто-то шепнул что?
– Молчи! – приказал Клыч. Они застыли, как стояли, по углам. Теперь уже все чувствовали тяжелый, удушливый запах.
Звук повторился. Он был низок и непонятен.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14