А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он подавил внезапное желание пустить Аполлонию в галоп. Когда они доберутся до ровной дороги, сказал он себе. Хотя солнце и сушило булыжники насыпи, на ней оставалось слишком много луж и скользких мест, чтобы гнать во всю прыть. Если Аполлония споткнется, он не уверен, что сумеет удержать Викторию, и тогда она перелетит через голову лошади. До конца насыпи оставалось совсем немного. Аполлония уже едва сдерживалась, ей не терпелось броситься вперед. Байрон коснулся каблуками ее боков, и она покрыла последнюю дюжину ярдов легким бегом. Байрон прижал Викторию к себе. Ее голова билась о его грудь при каждом шаге, и он уповал на то, что тряска не причинит ей слишком много вреда. По крайней мере они быстрее доберутся до дома. Лицо его горело, словно ужаленное тысячью пчел. Оставалось лишь надеяться, что боль не затуманит сознания.
Аполлония замедлила бег на опушке, и они проехали через спасительную тень леса более сдержанной рысью. Он с ужасом смотрел вперед, где кончалась лесная дорога.
Остальная часть пути превратилась в настоящий кошмар.
Пробираясь сквозь пылающую вечность, Рейберн наконец увидел громаду Рейберн-Корта на вершине голого холма, но ему показалось, что замок висит перед ним как лихорадочное видение, а сам он едет и едет и все никак не может приблизиться. Потом вдруг оказалось, что он обогнул замок и выехал на конюшенный двор. Сквозь дымку герцог увидел встревоженное лицо Эндрю, остановил Аполлонию и спешился, сняв с лошади Викторию.
- Найдите конюха, - произнес он задыхаясь. - Велите ему оседлать Добба и немедленно ехать в Уэдерли за доктором Мерриком. Потом поводите Аполлонию и пошлите кого-нибудь на поиски Принцессы. С леди Викторией произошел несчастный случай.
- Слушаю, ваша светлость, - проговорил лакей, но Байрон уже бежал прочь, поднялся по ступеням и вошел в благословенную тьму дома с Викторией на руках.
- Ваша светлость, идите, вам нужно заняться своим лицом, а мы позаботимся о миледи...
- Нет. - Байрон прервал миссис Пибоди на полуслове.
Викторию уложили на кровать в ее комнате, и домоправительница стала расстегивать на ней амазонку. Виктория по-прежнему не шевелилась, и узел в груди Байрона затягивался все туже. Лицо у него горело, и даже не взглянув в зеркало над умывальным тазом, когда подошел к нему, чтобы плеснуть на себя холодной воды, он знал по опыту, что выглядит оно так же ужасно, как и болит. А будет еще хуже. Давно он не обжигался так сильно, с того самого дня в детстве, который до сих пор снится ему в кошмарах.
- Ваша светлость, это ведь нехорошо, и с вашими ожогами... - снова заговорила миссис Пибоди.
Терпение Байрона лопнуло.
- Либо вы оставите меня в покое, либо я выгоню вас и сам займусь миледи.
Домоправительница открыла рот, потом закрыла и поджала губы.
Байрон усмехнулся и распахнул дверь в коридор.
- Где горячая вода? - крикнул он и захлопнул дверь, не дожидаясь ответа.
- Ваша светлость, на это требуется время... - забормотала было домоправительница, но, взглянув на герцога, осеклась. Горничная и домоправительница сняли с Виктории все, кроме белья. Она казалась такой хрупкой, такой холодной и бескровной, что Байрон с трудом подавил желание прижать ее к своему горячему телу, чтобы почувствовать, что она еще дышит, а значит, жива.
Байрон повернулся спиной к камину. Две кухонные служанки принесли ведра с горячей водой и поспешили уйти, стараясь не смотреть на герцога.
Рейберн нахмурился, наблюдая, как домоправительница стягивает остатки одежды с Виктории и смывает грязь и кровь с царапин и ранок, покрывающих ее тело. Руки у него болели почти так же сильно, как и лицо, а ведь это он должен был омывать ее раны, обложить ее горячими кирпичами и укрыть пуховым одеялом. Когда Энни приподняла голову Виктории, чтобы домоправительница могла вынуть шпильки из ее волос вокруг раны, Байрон шагнул к кровати и протянул руку, намереваясь сделать это сам.
Женщины подняли головы и прервали свое занятие. При всей своей озабоченности и тревоге Байрон не мог не заметить страх на лице Энни, когда та на него взглянула. Если Виктория сейчас очнется, появится ли и у нее на лице такое же выражение?
- Я... я сам это сделаю, - с трудом проговорил он. - И я посижу с миледи, пока не приедет врач. Вы свободны. - Голос его звучал хрипло.
- Конечно, ваша светлость. Мы будем ждать за дверью, на случай если вам что-нибудь понадобится.
Энни и миссис Пибоди ушли.
Байрон тяжело дышал. Он взял с ночного столика расческу, сел рядом с Викторией и стал пальцами прощупывать ее волосы, медленно, осторожно отыскивая и вытаскивая каждую шпильку, бережно откладывая их, словно это были самые ценные вещи в мире. Когда шпилек в волосах больше не осталось, Байрон стал их расчесывать, выбирая из них обломки веточек, папоротника и комочки грязи. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он добрался до кости и, отложив расческу, взял мягкую салфетку.
Когда наконец он промыл рану, Виктория застонала и пошевелилась. Лицо исказила гримаса боли.
- Это я, - хрипло сказал Байрон. Страх сжал ему горло. Вдруг Виктория, увидев его, содрогнется от отвращения?
Но Виктория по-прежнему не шевелилась.
Байрон сменил влажную подушку у нее под головой на сухую. Задул лампу, стоявшую у ее кровати, и сидел в темноте, держа в обеих руках ее руку.
Глава 17
Ощущение скорости, броска, внезапной сильной боли, пронзившей ее тело. Она выплыла из тумана навстречу усеянному красными пятнами свету по другую сторону век...
Откуда-то издалека до нее доносились голоса, похожие на щебет птиц. Сквозь них прорвался мужской голос:
- Раны головы - коварная штука, ваша светлость, и мне бы не хотелось рисковать своей репутацией, ставя прогноз, пока я не поговорю с пациенткой. Не думаю, что рана опасна. Головная боль в ближайшие дни пройдет. Лечение лодыжки займет больше времени. Однако перелом, похоже, чистый, и недель через шесть все будет в порядке. Лодыжку я перевязал и поднял, и это все, что можно для нее сделать теперь.
- Благодарю вас, доктор Меррик.
Этот голос был не похож на другие. Она хорошо его знала. Он и успокаивал ее и хлестал, словно хлыст. Виктория пыталась пробраться сквозь туман, но он снова затянул ее.
- Эти капли, миссис Пибоди, давайте больной каждые два часа. Одну каплю в чашку крепкого бульона, и вливайте ей в рот, если она сама не сможет пить.
Голоса сливались, сплетались, проваливаясь в яму.
Виктория боролась с беспамятством - секунды, часы, дни? Она не знала. Потом...
Красный свет, мерцание, ощущение скованности. Она с трудом подняла отяжелевшие веки. Красный свет уступил место желтому и ударил по затылку. Виктория застонала, свет закрыла тень.
- Тише, тише, милая. Все будет хорошо.
Она попыталась покачать головой, но ощутила острую боль. Голос был не тот, прохладная мягкая рука у нее на голове была не та. Рука, которая была ей нужна, была больше, грубее, а голос был тихим гулом, а не щебетанием.
- Где он? - Ее неподатливые губы с трудом произнесли эти слова. Она должна вспомнить что-то важное, прежде побега, прежде падения...
- Ну, ну, тише, - снова прочирикал голос. - Выпейте-ка вот это.
В рот ей влили теплую жидкость. Виктория машинально проглотила ее, потом еще и еще. А потом все вспомнила.
Она убежала. И он никогда не простит ее.
- Я вызвал вас для леди Виктории, - грубо сказал Байрон. - Мне медицина не может помочь.
Доктор Меррик нахмурился, глядя в лицо Байрона.
- Я могу сделать пластырь и дать вам кое-какие лекарства, чтобы смягчить лихорадку, ваша светлость, мне известны особенности такого состояния. Ваш дядя мне очень доверял.
- Что толку от ваших пластырей? Они обжигают.
Байрон сел, точнее, рухнул в кресло, стоявшее у письменного стола в конторе апартаментов Генри. Он был совершенно измотан, нестерпимо болело лицо. Едва перевалило за полночь, однако Байрон чувствовал себя так, словно вся усталость последних двух лет сосредоточилась в одном мгновении.
- Ладно, воспользуюсь вашим лекарством. В последнее время оно немного помогает.
- Конечно, - пробормотал врач и достал из сумки зеленую склянку с порошком. - Растворите чайную ложку в стакане воды или чая и пейте через каждые четыре часа. - Он поставил склянку на стол рядом с креслом Байрона. - На лицо кладите холодные компрессы, если не нравятся мои пластыри.
Байрон мрачно уставился на столешницу.
- Как вы думаете, от этого можно умереть? Помолчав, доктор Меррик ответил:
- Не знаю, ваша светлость. Такое возможно, если вы будете проводить очень много времени на солнце и в ожоги попадет инфекция. То же самое было у вашего двоюродного деда. Однако он не умер. Вероятно, это довело его до безумия, но не убило.
Когда доктор снова заговорил, Байрон заметил нетерпение, которое врачи приберегают для строптивых пациентов.
- Нет никаких оснований полагать, что с этой болезнью и вашим богатством нельзя прожить долгую счастливую и плодотворную жизнь. Если предпочитаете, чтобы она свела вас с ума, винить можете только себя самого.
Байрон посмотрел ему в глаза. Врач сник, пробормотав «ваша светлость», но выражение лица у него не изменилось.
Байрон покачал головой.
- Жизнь отшельника - да, такой жизнью я могу наслаждаться. Доброй ночи, доктор Меррик. Уже поздно. Комната для вас давно готова, а вы так и не отдохнули. Скажите мне, когда пойдете навестить леди Викторию. А пока всего хорошего.
Врач чопорно поклонился и оставил Байрона наедине с его черными мыслями.
Тьма и свет, каждый со своей болью. Сны о беге, иногда со страхом падения, иногда со сжигающим душу ужасом преследования чего-то, что потеряно. И сквозь дымку - его голос без слов, без тела, зовущий ее, смеющийся над ней, но всякий раз, когда она, спотыкаясь, добиралась до того места, где он был, голос исчезал.- Где он? Где он?
- Видимо, у нее небольшой жар. Ничего удивительного после того, что с ней случилось.
- Тише, милая.
- Беспокоиться не о чем. Давайте лекарство постоянно, и все будет хорошо.
- Выпейте-ка вот это.
- Где он?
- Скоро жар спадет. Организм часто реагирует на травму таким образом, - сказал врач, закрывая за собой дверь «комнаты единорога».
Байрон поморщился и тут же пожалел об этом. Лицо по-прежнему болело. Холодный компресс не помог.
- Будем надеяться. А ушибы?
- Опухоль на голове начинает спадать, а сломанная лодыжка постепенно заживает. Бог даст, через два месяца она не будет даже прихрамывать.
- Слава Богу, - пробормотал Байрон, но в его голосе было больше горечи, чем благодарности. Это была такая несправедливость, все случившееся с ней, что он не мог чувствовать ничего, кроме возмущения.
Доктор Меррик снял очки и протер их носовым платком.
- Она все время зовет кого-то, ваша светлость.
По лицу Байрона было видно, что он прекрасно понимает кого, хотя он не высказывал прямых предположений.
- Я знаю, - коротко проговорил Байрон. Он не входил в «комнату единорога» с тех пор, как миссис Пибоди в первый раз сообщила, что Виктория на короткое время пришла в сознание.
Врач вздохнул и снова водрузил очки на нос, потом закинул голову, чтобы посмотреть в лицо Байрону.
- Вам следует все время держать холодные компрессы, ваша светлость.
- Да. Я знаю, - повторил Байрон. - Благодарю вас, доктор Меррик. Миссис Пибоди пошлет за вами, если вы понадобитесь до утра.
- Да, да, - пробормотал врач, все еще рассматривая лицо Байрона. Потом слегка покачал головой и пошел, шаркая, вниз по лестнице к спальне, которую для него приготовили.
Как только врач удалился, Байрон прислонился к двери. Изнутри доносился гул голосов. Непрерывный словесный поток миссис Пибоди и неуверенные ответы Энни. Но совсем другой голос хотелось услышать Байрону, тот, который в последний раз прозвенел четко, отвергая его и все, что он предлагал. «Тогда не будет никакой недели!»
Мог ли тот же самый голос, полный ярости и желчи, быть тем смятенным, хриплым голосом, который звал его сквозь навеянные опиумом сны? Байрон покачал головой. На этот вопрос он не находил ответа. Не теперь, когда боль лица проскальзывала в его мысли, расплавляя их прежде, чем они успевали принять форму. Он знал только, что не может ответить на ее зов. Когда жар спадет и снотворное перестанет затуманивать ей голову, она снова отвергнет его, так же решительно и яростно, как сделала это в первый раз. Однако не застанет его врасплох. Нет уж.
Лицо у него горело, огонь перекинулся в сердце. Байрон закрыл глаза. Он сделает все, чтобы Виктория никогда больше его не увидела.
Кошмары липли лохмотьями к кровати, когда Виктория наконец открыла глаза. В комнате было темно, и она не сразу поняла, где находится. У нее остались смутные воспоминания о встревоженных слугах, об убеленном сединами старце с задумчивым лицом, о теплом крепком бульоне с чем-то горьким, что прогоняло боль, но погружало ее в сны, полные сумятицы. А до того толчок, от которого она покатилась по склону насыпи. И лицо Рейберна, когда она вырвалась.
Она сбросила одеяло, оттолкнула от себя обернутые в ткань кирпичи и позволила блаженно-прохладному ночному воздуху ласково прикоснуться к обнаженному телу. При любом движении в голове у нее пульсировало, в правой лодыжке и бедре чувствовалась боль, но голова была ясной, хотя и тяжелой после сна, а глаза, привыкшие к темноте, различали смутные очертания, более темные тени и угольно-серые пятна, которые она пыталась собрать в своих воспоминаниях о комнате.
И тут оно явилось. Движение, которое она скорее почувствовала, чем услышала или увидела в самом темном углу комнаты. Она напрягала зрение, но темнота поглощала все. И, тем не менее, среди запахов камфары, лампового масла и золы в камине ей почудился запах сандалового дерева.
- Рейберн! - выдохнула она. - Вы пришли?
Что-то произошло в темноте, какое-то движение, едва уловимое, и наступила тишина. Некоторое время Виктория прислушивалась, затаив дыхание. Но ничего не было, кроме тяжелой тьмы, давившей на нее. Викторию стало клонить в сон, но прежде чем погрузиться в его манящее забвение, она услышала вздох и шепот:
- Я ничего не мог поделать.
Рассвет нашел Байрона в пещере его спальни. Изнурение и боль заставили его, в конце концов, уступить назойливым увещеваниям миссис Пибоди, и он дошел, шатаясь, до апартаментов Генри, якобы чтобы отдохнуть. Однако, раскинувшись на кровати, он не мог уснуть. Лицо горело, несмотря на холодную мокрую салфетку, которую он приложил, но еще больше его мучили мысли. Они жужжали в голове, как осы.
Зачем он пошел туда? Рейберн собирался зайти к ней только на минутку, так он обещал себе, пока Виктория спит, чтобы она ничего не узнала. Но мгновение превратилось в минуты, минуты - в час. Она очнулась и позвала его.
Эта мысль вызывала у него волну чего-то неописуемого, какое-то странное чувство, от которого все в нем гудело от напряжения, а в голове стучало. Она узнала и позвала его по имени, а он... ничего не сделал. Он был не в состоянии отвечать. Что бы он мог сказать? «Да, я здесь, но вы видите меня в последний раз». А если бы она спросила, почему он здесь, почему она никогда больше его не увидит, что бы он ответил? Солгал? При одной мысли об этом ему становилось дурно. Но правды он никогда больше не скажет. Одного раза достаточно. «Честность детей - вещь опасная», - с горечью подумал он. Но, по крайней мере, она удержит его от повторения урока, выучить который когда-то было довольно трудно.
Был темный, разрываемый ветром день, дождя хватило только на то, чтобы расшевелить форель, но не на то, чтобы удержать мальчиков в доме. Всего два месяца оставалось до поступления в закрытую школу - дорога, которой, по воле судьбы, пойдет лишь один из них, - поэтому Байрон и Уильям Уитфорд выжимали все, что могли, из своих последних свободных дней. Болезнь Байрона проявилась давно, Уилл привык к необычности своего соседа и лучшего друга и знал, что этот облачный день дает им одну из последних возможностей поиграть вместе на открытом воздухе.
Сколько раз Байрону хотелось рассказать Уиллу о настоящей природе своей болезни! Но его удерживали воспоминания о предупреждениях матери и нянь. Хорошо, что он так ничего и не сказал, потому что этот летний день доказал, что признание в своей тайне стало смертью его невинности.
Укутанный до самого носа, в шляпе с широкими полями, Байрон пошел за Уиллом к их любимому месту на ручье и уселся под широкими ветвями старого дуба. С полчаса они играли в рыболовов, а когда дело не увенчалось успехом, начали резвиться в ручье. Бродили по колено в воде, швыряли камешки, бросали палки - кто дальше. Байрон держался в тени дуба, то и дело посматривая на небо, но никаких признаков, что облака рассеются, не было. Наконец мальчики улеглись на сырой траве и начали болтать о своих планах и надеждах на школу, ругая слепоту своих родителей, настаивающих, чтобы каждый пошел по отцовским стопам - Байрон в Итон, а Уилл в Хэрроу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23