А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

В какой-то момент мне даже почудилось, будто владыка Египта вовсе не умер и если я оглянусь, то увижу его воочию – здесь, в этой камере, за моей спиной. Я непроизвольно обернулся и, конечно же, никого не увидел. Однако обратил внимание на нечто иное. Осознав, что именно предстало моим глазам в луче фонаря, я едва не задохнулся от волнения.
Изображение солнца! Оно пряталось в углу, глубоко в тени, и я запросто мог пройти мимо этого рисунка. Он был выполнен не в стиле остальных изображений, а так, словно над ним работали в большой спешке, и мне показалось, что подобный рисунок я уже рассматривал раньше. Стоило мне сделать шаг вперед, как последние сомнения исчезли: солнце, сидящие под ним человеческие фигуры и арабские письмена были идентичны тем, что я видел в карьере. Поскольку такое совпадение никак не могло оказаться простой случайностью, я дрожащими руками принялся копировать изображение. По окончании работы, когда чертежная доска была уже отложена в сторону, мне показалось, будто участок стены в круге падавшего на нее света фонаря имеет не совсем обычный оттенок. Я максимально напряг зрение и с изумлением обнаружил, что из-под небрежно нарисованного изображения солнца проступает другое – женский портрет. Судя по стилистическим особенностям, он относился к эпохе правления Эхнатона и, скорее всего, не был уничтожен так рьяно потрудившимися в гробнице ненавистниками фараона-вероотступника только благодаря своему неприметному положению. Однако при взгляде на лицо женщины мне пришла в голову другая мысль: руку осквернителя могил могла удержать и другая причина – несравненная, потрясающая красота, которая ошеломляла, завораживала, вызывала благоговение. Ею хотелось любоваться, любоваться и любоваться... Голова жившей в глубокой древности красавицы казалась величественной орхидеей, распустившейся на стройном стебле шеи; взгляд четко очерченных, огромных глаз был холоден и горделив; губы, слегка изогнувшиеся не то в одобрительной, не то в презрительной полуулыбке, манили в немыслимые, непостижимые глубины. Собственно говоря, только губы и сохранили первозданную яркость. Несмотря на минувшие тысячелетия, они остались свежими и насыщенно красными. Того же цвета, осенило меня внезапно, что и нарисованное тут же солнце.
Догадка относительно принадлежности портрета возникла у меня почти мгновенно. Тем не менее я наклонился в поисках какой-либо надписи и довольно скоро нашел рядом с изображением полустертые мазки. Приобретенные к тому времени навыки распознавания иероглифов позволили мне – хотя и не без труда – составить из сохранившихся символов слоги, а из слогов – слово. Точнее, имя: Не-фер-ти-ти. Радуясь в душе правоте собственных предположений, я невольно улыбнулся. Да, это она – супруга Эхнатона, царица Нефертити, «Красавица грядет».
Вниз по стене тянулись линейки других иероглифов. Я позволил себе вновь улыбнуться. Не приходилось сомневаться в том, что находка чрезвычайно заинтересует Петри, ибо царица Нефертити – фигура в истории столь же таинственная, как и Эхнатон. Я сам с первого же взгляда на чудом уцелевший потрет стал пленником ее чар. Красавица, что и сулило ее имя, явилась, но практически ничего больше о ней известно не было. Древняя, незыблемая традиция требовала, чтобы владыка Египта брал в жены свою сестру, однако Эхнатон был склонен попирать традиции. Кем в действительности являлась Нефертити, откуда она приехала и как оказалась при дворе – ответов на эти вопросы египтология не давала. Одно, во всяком случае, было известно точно: она не принадлежала к царствовавшему дому. У Петри, насколько мне было известно, имелись на сей счет некоторые соображения, но, к сожалению, абсолютно бездоказательные.
Я снова схватился за свою доску. Пусть скудные познания не позволяли мне прочесть всю надпись, но скопировать ее я мог. Петри сумеет перевести текст, и кто знает, какая информация может в нем содержаться.
И действительно, кто? Даже сейчас, тридцать лет спустя, когда я сижу здесь, под теплыми лучами фиванского солнца, этот вопрос вызывает у меня озноб. Вообще-то, я по природе своей вовсе не наделен избыточным воображением и отнюдь не склонен к фантазиям, однако в извинение своего тогдашнего, юношеского легкомыслия должен сказать, что случившееся несколько мгновений спустя заставило меня твердо усвоить одну непреложную истину. Археолог, алчущий открытий, находок и познания, зачастую склонен легко забывать о том, что являющаяся предметом его вожделений гробница есть нечто больше, нежели просто вместилище древних артефактов. Прежде всего, это усыпальница – место упокоения мертвых, и хотя я, конечно, скептически отношусь к россказням о привидениях, мне почему-то кажется, что умершие порой способны удивить тех, кто дерзновенно и бесцеремонно тревожит их покой.
Именно такое впечатление вынес я из случившегося в тот день. Сначала, когда я неотрывно таращился на изображение Нефертити, мне вдруг показалось, будто царица оживает... Улыбка ее сделалась шире, глаза заблестели... Меня парализовал ужас Никогда прежде мне не доводилось встречать столь страшный взгляд. Создавалось впечатление, будто в глубине прекрасных глаз таится первозданный кошмар, а сама их обладательница при всей своей красоте вовсе не человек, но некое таинственное и опасное порождение замогильного мрака Переполненный эмоциями, я, разумеется, все же осознавал нелепость подобных фантазий и, чтобы отделаться от наваждения, заставил себя отвернуться и протереть глаза. Взглянув на портрет снова, я убедился, что это не более чем рисунок и никакой угрозы для меня в нем нет. И тем не менее... Мне показалось, что губы царицы стали чуть полнее и сочне, чем несколькими минутами раньше. Крайне заинтригованный столь странной метаморфозой, я поначалу попытался убедить себя в том, что причиной ее послужило изменение угла падения света Но даже после того, как фонарь был перемещен в прежнее положение, моя галлюцинация – или уж не знаю, что это было, – не исчезла Стыдно признаться, но даже по прошествии стольких лет я краснею при одном только воспоминании о своем следующем поступке. Как бы то ни было, изумление и любопытство мои оказались столь сильны, что я склонился к портрету, словно намереваясь тронуть поцелуем соблазнительные губы, а рука моя сама собой потянулась к стене и кончик пальца едва не коснулся щеки царицы. В то же мгновение фреска, замерцав перед моим взором, отделилась от стены, повисла в воздухе, а потом осыпалась на пол, превратившись в тончайший слой невесомой пыли. На месте портрета остался лишь голый камень.
Я так и не решился рассказать о случившемся Петри – слишком уж сильно было чувство вины. Вместо этого на протяжении нескольких недель я лез из кожи вон, силясь обнаружить нечто невероятно ценное с исторической или эстетической точки зрения и таким образом искупить свой грех. Увы, все мои чаяния оказались тщетными. Ничего хотя бы отдаленно сопоставимого со столь постыдно и нелепо уничтоженной мною находкой отыскать так и не удалось.
Правда, почти перед самым окончанием нашей работы на этом участке раскопок я все же показал Петри скопированный рисунок с арабской надписью. Изображение солнца и солнцепоклонников вызвало у него мимолетный интерес, но не более того. Как и Ньюберри, мысль о том, что арабы могли воспроизвести изображение, относящееся к эпохе Эхнатона, он находил не заслуживающей внимания.
– Несомненно, это оригинальная гипотеза, – сказал он мне, – но, увы, ни на чем не основанная. Изучите как следует имеющиеся источники, Картер, и вы увидите: это нелепое предположение развеется в пыль.
Разумеется, археолог не мог знать, какой болью отзовется в моем сердце упоминание о «пыли». В наших последующих беседах я больше не возвращался к этому вопросу, однако, несмотря на пренебрежение, с каким воспринял мои домыслы Петри, мне все равно казалось, что и рисунок, и надпись чрезвычайно важны, а быть может, представляют собой ключ к величайшей тайне.
Два последующих открытия утвердили меня в этой точке зрения. Первым из них стал перевод арабской надписи. Поначалу я боялся, что она вообще лишена смысла, ибо Петри, прилично знавший арабский, не смог прочесть скопированную мною вязь, а когда я показал свою бумагу старейшине ближайшей деревни, тот лишь хмуро пожал плечами. Возможно, это заставило бы меня махнуть на всю затею рукой, но я случайно приметил, что, вперив взгляд в срисованные каракули, старик вздрогнул и побледнел.
На следующий день, когда Петри был в отлучке, я спросил десятника, не поможет ли он мне с переводом. Сносно объяснявшийся по-английски араб охотно согласился, но, стоило ему увидеть текст, тоже побледнел и замотал головой. Правда, в отличие от деревенского старейшины десятник не мог отрицать, что узнал эти строки, и я твердо вознамерился выяснить наконец правду.
– Плохие слова, – запинаясь, пробормотал араб. – Не надо их читать, не надо знать. Это плохо.
– Почему? – настаивал я, еще более заинтригованный таким поворотом дела.
Десятник затравленно огляделся по сторонам, словно надеясь на помощь, но поскольку ожидать ее, похоже, было неоткуда, вновь покачал головой и глубоко вздохнул.
– Это проклятие, – прошептал он, указывая на скопированную мною в карьере надпись. – Проклятие Аллаха: «Изыди навеки, ибо ты проклят». Так сказано в Священном Коране.
– А на кого пало проклятие Аллаха? – не отставал я.
– Конечно на Иблиса, на падшего ангела, – дрожа и запинаясь, ответил араб. – Теперь вы видите, господин, это плохие слова и знать их ни к чему.
– А это что? – игнорируя его страхи, указал я на вторую строчку. – Тоже выдержка из Священного Корана?
Десятник нервничал так, что на него жалко было смотреть. Однако отступать я не собирался. Бедняга застонал, покачал головой и пробубнил что-то невнятное.
– Прошу прощения, – гнул свое я, – боюсь, мне не все удалось разобрать.
– Нет, – чуть ли не со слезами вымолвил мой собеседник, – это гадкий стих, злой. Вовсе не из Корана, нет, Священный Коран был написан Всемилостивейшим Аллахом, а это... – Он указал дрожащей рукой на письмена. – Это написал Иблис, отец лжи.
– И что же именно он написал, этот Иблис?
Десятник завел свою прежнюю шарманку с нытьем, вздохами и качанием головой, но посредством небольшого финансового вливания мне удалось-таки склонить его к более продуктивному сотрудничеству.
– "О Лилат помыслил ли ты? – страдальческим голосом прочел он. – Помыслил ли об иной, великой? Воистину надобно трепетать пред ликом ее, ибо велика Лилат среди богов".
– Кто она такая, эта Лилат?
Десятник пожал плечами.
– Ты наверняка знаешь.
– Это запретное знание.
На сей раз не помогли и деньги.
– Клянусь, я не знаю, господин, – уверял меня араб, с сокрушенным видом отказываясь от очередной подачки. – Она из числа величайших демонов – одна из тех, кого следует страшиться... Но сказать больше, мой господин, я не могу... Истинная правда, господин, не могу!
Я поверил ему, тем паче что весь наш разговор о каких-то там демонах вдруг показался мне невероятно смехотворным, и, отпустив десятника, я остался наедине со своими мыслями. Надо признаться, невеселыми. Получалось, что все мои надежды и чаяния пошли прахом, а непомерные амбиции завели в трясину нелепых суеверий. Иблис! Лилат! Стихи из Корана! Какое отношение мог я иметь к подобной белиберде? Ну что общего может быть у серьезного исследователя с такого рода мифами? Стыдно даже всерьез думать о подобных вещах! Я вернулся к рутинной и не воодушевляющей, но зато и не сулящей подобных разочарований работе на раскопках. Выуживая из песка черепки и обломки, я дал себе слово навсегда выбросить из головы все вздорные фантазии.
Неукоснительно следовать этому решению мне удалось в течение нескольких недель. Наверное, я твердо придерживался бы данного себе слова гораздо дольше, не помешай тому сделанная мною в последние дни нашей работы в Эль-Амарне вторая, еще более поразительная, находка. Точнее сказать, находка была не совсем моей. Жара к тому времени стояла такая изнурительная, что я занедужил и поневоле все чаще оставлял работу, чтобы хоть немного отдохнуть и освежиться в тени пальм. Во время одной из таких передышек ко мне подошел землекоп. На раскрытой ладони его вытянутой вперед руки что-то сверкнуло. Золотое кольцо! Я был настолько измотан и слаб, что в первый момент находка не вызвала у меня особого интереса. Но стоило мне приглядеться, как от плохого самочувствия не осталось и следа. Отказываясь верить глазам, я тщательно потер их, дабы проверить, не окажется ли кольцо лишь навеянным жарой мороком. Нет! Вот оно! И гравировка на нем никуда не исчезла! Здесь повторялся так хорошо знакомый мне сюжет: две согбенные человеческие фигуры под солнечным диском. Заплатив землекопу, я поспешил в свою палатку, достал копии, сделанные мною с прежде найденных изображений, и сравнил их с рисунком, выгравированным на кольце...
Из груди моей невольно вырвался вздох.
Изображения были идентичны.
Оправившись от потрясения, я поспешил на поиски рабочего, и тот проводил меня на место, где была сделана находка. Я изучил раскоп и по характеру сопутствующих деталей – кирпичной кладки, глиняных черепков и всего прочего – пришел к выводу, что кольцо, несомненно, является артефактом эпохи Эхнатона. И все же, несмотря на столь очевидные доказательства, мне было трудно в полной мере поверить им и признать их неопровержимость. А еще труднее постичь и внятно объяснить, что же все это означает.
Как могли оказаться практически идентичными рисунки, разделенные колоссальным интервалом времени – в две тысячи лет? Могло ли это оказаться простым совпадением или здесь присутствовало нечто большее? Ответить на подобные вопросы я, разумеется, тогда не мог, но сомнений в их важности и в необходимости их постановки у меня не осталось.
Правда, задаваться ими мне предстояло уже не в Эль-Амарне, ибо вскоре работы на раскопках завершились и по окончании сезона я уехал. Но то, что удалось там узнать, переменило всю мою жизнь.
Петри заложил основу моего становления как профессионального археолога, человека, способного кропотливо трудиться, терпеливо искать и, главное, смирять необузданную энергию и порывы воодушевления, способные завести неведомо куда. Кроме того, работая под его руководством, я не только усвоил азы археологической науки, но и – в этом я был совершенно уверен – столкнулся с интригующей, непостижимой загадкой. Как выяснилось позже, этой загадке суждено было преследовать меня на протяжении многих и многих лет.

* * *

После отъезда из Эль-Амарны я, признаться, опасался, что вовсе лишусь работы и буду вынужден покинуть Египет. Но мне повезло – и, надо сказать, основательно: осенью 1893 года я получил должность, позволявшую заниматься любимым делом и удовлетворять свою любознательность. Благодаря рекомендациям и поддержке моих благодетелей мне предоставили не только работу, но и возможность исследовать именно тот район страны, который интересовал меня более всего. Рассказы Петри о величии Египетского царства пробудили во мне страстное желание собственными глазами увидеть храм в Карнаке и досконально изучить окрестности древних Фив. И вот наконец я оказался там, куда столь страстно мечтал попасть и где нахожусь сейчас.
Должен сказать, что, хотя мне довелось провести в этом месте долгие годы, оно никогда не переставало возбуждать мое удивление. Здесь в отличие от любой другой части Египта время кажется остановившимся, а прошлое и настоящее – слившимися воедино. Нил, пальмы, орошаемые поля, купающиеся в лучах полуденного солнца, воспринимаются не как элементы природного ландшафта, а как застывшие, не меняющиеся с течением веков декорации. Помню, как поразила меня эта мысль в самый день прибытия в Фивы, когда, выглянув из окна поезда, я увидел возвышающуюся над далекими пальмами каменную громаду и понял, что передо мной великий храм Карнака. Нетерпение увлекло меня к нему сразу же после приезда, а пребывание в этом воистину циклопическом сооружении утвердило во мнении, что монументальное величие храма действительно способно противостоять сокрушительной силе столетий. Дворы, колоннады, галереи... Казалось, будто храм бесконечен, и я, разумеется, не мог не сравнить его непревзойденную красоту с безжизненными песками пустыни возле Эль-Амарны, находившейся в двухстах милях к северу отсюда. Здесь, в сердце грандиозного комплекса, я проникся еще большим интересом к Эхнатону и его дерзновенным реформам, ибо понял, что своей попыткой уничтожить Карнак он вознамерился сотворить то, что не под силу самому Времени. Какие мечты могли подвигнуть его к решению бросить вызов подобному устрашающему величию?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46