А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Черное убьет весь эффект. Они вернутся к себе в редакции газет и напишут, что Пароли потерял стиль, или пойдут на очередную вечеринку, где станут рассказывать друг другу, какое я потерпел фиаско и как скверно подобрал цвета.
Стоя в дверях, Индия думала, кто же из них был прав. Многие ли из приглашенных замечали ковер?
Разговор в зале не походил на мягкое воркование, а напоминал настоящий рев, и, прокладывая себе путь к бару сквозь толпу гостей, Индия, прислушиваясь к разговорам, с жадностью ловила те или иные замечания. Едва ли кто-то почувствовал особый интерес к «Мастерским Пароли» и к их удивительному интерьеру; все те обрывки разговоров, что довелось ей услышать, относились то к лету, проведенному на Коста Смеральда, то к планам относительно лыжного спорта – об этом говорила женщина такая же лоснящаяся, как какой-нибудь из лакированных столиков Пароли; о курсе лиры и о сводках с Уолл-стрита взахлеб рассказывал загорелый симпатичный мужчина, выглядевший так, что казалось, будто ни то, ни другое никогда его не беспокоило.
Фабрицио Пароли следил, как она проталкивалась через шумную толпу с непоколебимой уверенностью в том, что американка всегда будет улыбаться только ему.
– Посмотри, как мило наша маленькая Индия выглядит сегодня вечером, – шепнул он Маризе.
Мариза посмотрела. Ее холодный взгляд сопровождал появление Индии Хавен одновременно с мыслями относительно стоимости ее новой одежды и имени портного, а также удивлением, зачем Фабрицио потревожил ее. Все это заняло приблизительно секунд пятнадцать из жизни Маризы и не сопровождалось никакими эмоциями; точно так же отреагировала бы любая итальянская женщина, обладающая тем же богатством и положением, на всякую другую женщину в комнате, автоматически отнеся ее к определенной социальной группе и определив уровень ее доходов. Но Мариза постоянно попадала впросак с американками. Было почти невозможно угадать, какого они поля ягоды, их привязанностями неожиданно могли оказаться то Маркс со Спенсером, то поездки к какому-нибудь местному портному, который так отвратительно кроил невозможно дорогие ткани, что та или иная «линия» в одежде терялась. У некоторых бывали и драгоценности, только зачастую невозможно было разглядеть мелкие, словно пыль, сапфиры и изумруды, чтобы в это поверить, хотя, конечно же, камни относились к наследству колониальных времен, но выглядели бы они более естественно как собственность какого-нибудь сборщика налогов.
Индия Хавен ставила ее в тупик. Разве она достойна сидеть с ними за одним столом сегодня вечером? Если бы Дженни Хавен присутствовала вместе с ней, тогда другое дело. Мариза – всего лишь богачка, имевшая вес в обществе. Дженни Хавен была звездой.
– Я собираюсь представить ее гостям, – сказать Фабрицио, уже начиная пробираться к Индии сквозь толпу, с улыбкой принимая поздравления приглашенных по пути к бару. Ему нравилась Индия. Ему нравился стиль, которого она придерживалась, ее широкое лицо с ослепительной улыбкой, что разливалась ото рта с восхитительными ровными зубами к сверкающим карим глазам. Даже волнистые, бронзового оттенка волосы, собранные на затылке в толстую косу, казалось, излучали энергию. Два года назад, когда Индия наконец-то признала, что не судьба ей стать великим художником, она встретилась с ним и упросила взять ее к нему в ученицы.
– Вы же видите, я должна чему-нибудь выучиться, – кричала она, – а единственное, что я знаю и люблю – это цвет и форма. Дизайн интерьеров – вот, что мне нужно.
Поначалу Фабрицио вел себя довольно жестоко с ней, ошибочно приняв ее энтузиазм за наглость скучающей девицы из богатой семьи.
– Линия и цвет – далеко еще не все, – ворчал он. – Дизайн – это водопровод и цемент, это еще и орать на рабочих и уговаривать мастеров. Это вести дела с недовольными богатыми клиентами, у которых есть все и которые хотят, чтобы все дали им еще больше – и всякий раз все происходит по-разному! Дизайн – тяжелая кровавая работа, она совсем не для таких, как вы.
Его детство прошло в Неаполе и то, с каким трудом он вырвался из бедности, прибавляло злобы его словам, так что Индия сжалась, сидя в кресле. Ее большие карие глаза пристально смотрели на него, укоризненно невинные, безо всякой задней мысли, и внезапно он устыдился своих слов. Не потому, что они были несправедливы, но даже если и трудно представить нечто более бедное, чем детство в неаполитанском многоквартирном доме, то это еще не основание говорить так с девушкой. Едва ли ей больше двадцати или около того. Взглянув на часы, Фабрицио извинился и сказал, что сожалеет, так как собрался сейчас поужинать. Уже уходя, почувствовал, что совсем обидел ее, и, внезапно обернувшись у двери, неожиданно для себя сказал:
– Я не предполагал, что вам понравится поужинать со мной.
Он хорошо помнил ее ответ. Лицо ее осветилось той самой улыбкой, какой она улыбалась сейчас.
– А можно?
Он засмеялся.
– Еще как!
Это был замечательный ужин. И он рассказал ей обо всем. О детстве в Неаполе, где полно узких, кишащих людьми улиц с их беспорядочно застроенными разрушающимися домами, заставившими его с детства мечтать о ясных линиях и открытых пространствах; рассказал об учебе в школе, в университете, о бесконечных упорных занятиях архитектурой, о курсах дизайна и долгом, тяжком пути к успеху. Он рассказал о женитьбе на Маризе, что, естественно, значительно облегчило этот путь.
– Нет, по правде, все случилось так именно потому, что это были вы. – У нее вырвался восхищенный вздох. – Мама всегда говорила, что деньги без таланта не принесут успеха.
– И как же ваша матушка обрела такую мудрость? – спросил он с кривой усмешкой.
– Она Дженни Хавен, – просто заметила девушка.
– Индия.
– Фабрицио. – На его гладко выбритой щеке запечатлелся ее теплый поцелуй.
От него пахло одеколоном и сигаретами «Диск Блё».
– Это успех, – сказала она счастливо. Фабрицио пожал плечами.
– Полагаю, так. Ты выглядишь великолепно в алом. Что, Дженни прислала денег?
Индия усмехнулась.
– Неужели это выглядит как что-то дорогостоящее?
– Совершенно верно. Но лучше бы ты напомнила мне дать тебе взаймы в понедельник. Кто-то помогает тебе придерживаться стиля, столь очевидно тебе идущего, и если это не твоя мать, было бы лучше, если бы именно я помогал тебе по мере возможностей.
– Пожалуй, я соглашусь, Фабрицио. Ну, а как насчет ковра – посмотри-ка на него.
Ее глаза, округлившиеся от отчаяния, заставили его рассмеяться.
– У меня есть такой же другой, чтобы постелить его завтра. Знаю, что этот нынче вечером будет испорчен – как и полагается на праздниках. Я же тебе рассказывал, почему, – сказал он с внезапным вдохновением. – Это могут оказаться несколько сигаретных подпалин, такие пятна после чистки становятся особенно заметными. Для выставочного зала это не годится. Почему бы тебе не забрать ковер к себе? – Он хорошо знал квартиру, где жила Индия, с выщербленными холодными мраморными полами, для которых впору пришлась бы роскошь этого толстого пастельных тонов шерстяного ковра с сигаретными подпалинами…
– Фабрицио Пароли! Ты хоть понял, о чем говоришь?
Ему захотелось, чтобы Мариза выглядела как тогда, когда он подарил Индии на Рождество болгарское рубиновое ожерелье.
– Конечно. Можешь забрать его, разрезать, а куски расстелить там и сям, он будет у тебя хорошо смотреться.
– Ах, – задохнулась Индия. – Как же я люблю тебя, Фабрицио.
Он ясно ощутил, что стоявшие вокруг оборачиваются на ее отчетливый американский акцент, с которым она говорила по-итальянски, и улыбнулся ей.
– И я люблю тебя, – сказал он громко. Пусть их говорят, пусть думают, что хотят. Иногда ему казалось, что он любит по-настоящему только ее. Она оказалась, вероятно, единственной воистину милой женщиной из тех, кого он знал в своей жизни. И она, несомненно, его друг, такой же хороший, как и любовница, хотя они встречались в последнее время из-за его занятости не так часто, как бы ему того хотелось. Да еще Мариза неожиданно при каждой его отлучке начинала ревновать. Но была и своя прелесть в том, что как любовники они редко встречались; зато он думал о ней, подавляя собственный эгоизм, пока Мариза дулась и жаловалась, что он, поглощенный делами, стал невнимателен к ней. Если бы не дети, он потерял бы голову и влюбился бы в Индию бесповоротно, а когда она выглядела так восхитительно, как сегодня вечером, было совершенно очевидно, что он очарован. Индия, соблазнительная и веселая, обладала манящей силой. Но были дети, которых он обожал и ни за что на свете не согласился бы потерять. Семейство Маризы обладало большими связями, и он не имел ни шанса даже обсудить вопрос об опеке над детьми.
– Пойдем, – твердо сказал он, вручив ей бокал с шампанским. – Тебе надо бы потолкаться здесь и поболтать со сливками международного сообщества, которые угваздывают наши ковры и претендуют на высокий вкус, якобы обожая линии моих проектов. Поговори с ними о ценах, задыхаясь от изумления; если цена окажется достаточно дорогой, им обязательно захочется это купить.
Индия рассмеялась. Это не было полностью правдой, но тут заключалась та крупица правды, из которой могла вырасти жемчужина. Почти все из присутствующих гостей были люди, которым надо растолковать, что такое хорошо.
– Публика подобна плохим голливудским агентам, – с горечью говорила ее мать. – В основном это люди с неопределенными пристрастиями, которым другие должны сказать, что вот это – хорошо, прежде чем они в это поверят. А когда они читают об этом в газетах, то утверждают, что всегда знали, что такое хорошо, для них газетные статейки диктуют образчики новизны, навязываемой артистам. Будь таким же, говорят они, и тогда ты – звезда! Копии! Вот все, что им нужно. И с вновь обретенной уверенностью, каждый знает, что именно это – достойно поклонения. Глупцы.
Подобное мнение относилось и к нынешней выставке, отчеты о которой, размноженные газетами, станут читаться повсюду – от Вечного города Рима до солнечного Беверли-Хиллз, от дворцов Ближнего Востока до бульваров Парижа и даже, возможно, на омытых дождями улицах Лондона.
Стоя у колонны из искусственного малахита, Индия медленными глотками пила шампанское, поглядывая на толпу. Либо это клиенты, либо люди, с которыми еще придется иметь дело. Они – единственное, что доставляло ей беспокойство в работе. Потакать прихотям богатых женщин – невелико удовольствие. Но ведь богатые представляют именно тех, кто покупает то, что вы им предлагаете. Ими могли быть как мужья, которые платят, так и женщины, которые нуждаются в том, чтобы им поклонялись. У нее вырвался бурный вздох. Помимо прочего, дело, черт побери, может решиться от одного слова мужчины. Богатые женщины тоже хотят нравиться, им тоже хочется чуточку побольше внимания…
– Неужели возможны такие совпадения?
Звук голоса, который пробудил Индию от размышлений, заставил ее вздрогнуть, и шампанское из ее бокала пролилось на рукав черного пиджака мужчины, который незаметно оказался рядом с ней.
– Ах, я так перед вами виновата! – Боже мой, кажется, она испортила ему пиджак, и Пароли потерял предполагаемого клиента. Напрасно Индия вытирала рукав крохотной салфеткой для коктейля, пятно расползалось основательно.
– Простите, – повторила она. Ее извиняющиеся карие глаза встретились с его глазами, такими же карими.
– Как на снимке, – сказал Альдо Монтефьоре.
Во взгляде Индии отразилась озадаченность; вся она была поглощена своей неловкостью. Кто бы мог подумать, что от стакана с шампанским столько безобразия!
– Я имею в виду ваши глаза. У нас с вами одинаковый цвет.
– Да? Ах, да… – Индия взглянула на него с внезапно пробудившимся интересом. Казалось, его нисколько не заботило происшествие с пиджаком. Он улыбался ей, и он был так привлекателен. Темные волосы, чуть вьющиеся, тщательно расчесанные и слегка влажные после душа. Они ниспадали ему на шею, а кончики были слегка взлохмачены. Ей это нравилось. Карие глаза с загнутыми ресницами затягивали, как в морскую глубину… И мягкая улыбка… Пусть испытующая, словно он не был уверен в том, что Индия ответит на нее. Подобно ей самой, он не отличался высоким ростом. На каблуках, да еще с новой прической, когда волосы вздымались на макушке, она казалась почти одного с ним роста; но для начала все-таки не стоит ей осматривать его с головы до ног, правда, ее промах с шампанским служил для нее оправданием. Ведь когда пристально смотришь на мужчину, у того возникает ощущение, будто он – хозяин, ей же всегда хотелось чувствовать себя ребенком рядом с отцом. И сейчас она переживала нечто подобное. Ей определенно нравилась его улыбка. Господи, он говорил, а она прослушала все, о чем он говорил, разглядывая его.
– Это мой промах, – повторил он мягко. – Но я не ожидал, что так вас напугаю.
– Вовсе нет. Просто мне не стоило настолько отвлекаться… О, боже, посмотрите, какое все мокрое. Вот что я вам скажу – пойдемте на кухню, я достану там полотенце.
Индия лукаво усмехнулась, глядя на него. Ее накрашенные алой помадой губы блестели так же, как и ее глаза.
– Я не гарантирую, что рукав будет, как новый, – объявила она, когда они пошли, – но он станет суше.
В кухне было почти так же не протолкнуться, как в зале: на крошечном пространстве смена официантов суетилась с подносами.
– Подождите здесь, – воскликнула Индия, устремляясь в толчею.
Альдо прислонился к стене коридора, уступая дорогу деловитым официантам. Он заметил Индию еще тогда, когда она припарковывала свой красный «фиат» на углу, а затем проследовал за ней по улице сюда, к Пароли. Если бы она не свернула на выставку, ему пришлось бы идти за ней туда, куда она спешила, но судьба, по счастью, распорядилась так, что оба они явно направлялись в одно и то же место. Он совершенно не представлял, кто она такая, но было очевидно, что она очень хорошо знакома с Фабрицио и привычно ориентируется среди выставочных залов и контор. Значит, она здесь работает. А раз так, то, вероятно, ее не пригласили на обед, что предстоит после открытия выставки, и, в таком случае, улыбаясь, решил он, придется ему пропустить этот обед и пригласить ее отобедать с ним в ресторане. Конечно, если при этом он нарушит порядок, установленный Маризой для гостей за столом, ничего хорошего его не ждет… Девушка появилась из кухни с полотенцем. Он даже не знал, как ее зовут.
– Индия Хавен, – сказала она, вытирая ему рукав. – Снимите пиджак, давайте посмотрим, насколько вымокла рубашка.
Альдо в нетерпении отмахнулся.
– Забудьте про рубашку, – сказал он, – рубашка сухая. Как же могло случиться, что вас назвали Индией?
Она с удивлением посмотрела на него.
– Очень просто. Меня там зачали. В плавучей гостинице «Лунный восход» на озере Шринагар, в Кашмире.
– Но почему не Лунный восход, или Шринагар, или Кашмир?
– Моя мать несколько эксцентричная женщина. Она назвала мою старшую сестру Парис, младшую – Венеция, что, согласитесь, звучит более эстетично, чем итальянское Вениче. Всякий раз благодарю Господа, что я не Ганг или Катманду!
Альдо, запрокинув голову, весело расхохотался.
– Индия Хавен, прошу отобедать со мной сегодня вечером.
Ее колебания выглядели так мило. Он мог читать мысли в этих мерцающих карих глазах. Сначала – интерес, потом, может быть, может быть… и вот – непреклонность. Нет, она не согласна.
– Но почему же нет?
– Меня пригласил на обед Фабрицио. У меня нет возможности пойти с вами.
– Больше ни слова, Золушка, – победоносно воскликнул Альдо. – Значит, нас обоих пригласили на обед.
– Правда? – засмеялась Индия, выходя в коридор. – Тогда мы еще увидимся. Сейчас я, знаете ли, должна идти. Я обещала Маризе присмотреть, все ли готово для того, чтобы впустить гостей, хотя в этом нет особой нужды – ее прислуга разберется во всем, конечно, лучше, чем я.
– Вы работаете у Маризы?
Рука Альдо казалась такой крепкой, когда он взял ее под локоть и они вместе пошли по коридору.
– Нет. У Фабрицио. Я поспешу. Еще увидимся, – Индия побежала по коридору, постукивая высокими каблуками.
– Да, – вдруг вспомнила она, обернувшись, едва лишь достигла двери, – но я не знаю, как вас зовут.
– Альдо, – ответил он. – Альдо Монтефьоре.
Их взгляды встретились.
– Монтефьоре, – прошептала она, мягко произнося каждый слог, – какое чудесное имя. – Она повернулась и вышла, и какое-то мгновение Альдо еще внимал звукам ее голоса, называвшего ее по имени, чтобы потом, буквально сорвавшись с места, проследовать за ней в переполненную залу.
Он вновь отыскал ее – но уже вне дома, на улице, там, где она во все глаза смотрела на пустое пространство, еще недавно занятое крошечным красным «фиатом». Рядом, на стене, виднелась вполне ясная надпись: стоянка запрещена.
– Я полагаю, машину увезли на буксире, – сказал Альдо, и в голосе его слышалось сочувствие.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42