А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Такие, да видно не такие, – так же в очередной раз говорил я, заматывая ему голову порванной на полосы нижней рубахой, – Говорил я вам, нельзя к ним ехать, не послушались...
Хотя я считал себя полностью правым, но чувство вины не проходило. Так бывает всегда, когда нарушается артельный принцип. Как я не уговаривал запорожцев не ехать прямо без разведки в ватагу, сотню, курень, даже не знаю, как правильно назвать банду, которую мы догнали сегодня по утру, они так свято верили в казацкую честь и братство, что слушать меня не стали. Я, чтобы не стать агнцем на заклании, следовать с ними отказался и наблюдал за всеми событиями со стороны.
Мои запорожцы открыто подъехали к казакам, гнавшим гурьбу крестьян, долго о чем-то с ними спорили, потом те и другие вытащили сабли, и началась рубка. Броситься им на помощь меня удержали не трусость или чувство самосохранение, хотя и это имело место, а простой расчет. Бандитов было больше сотни, и порубить пятерых или шестерых для них не имело никакого значения.
Потом я увидел, как из галдящей, сверкающей клинками толпы, выскочила лошадь, с лежащем на шее всадником, узнал в нем нашего кашевара и пока за ним не организовали погоню, перехватил и ускакал.
Скорее всего, кто-то из казаков увидел, что у их «неблаговидного» поступка есть свидетель и теперь они группами по десять человек прочесывали окрестные леса, пока счастливо для нам, обходя чахлую рощицу, в которой мы со Степаном прятались.
– Но ведь они казаки! – опять завел свое парень, но я на него прикрикнул, велел, что бы он лежал и не вертелся. После чего приступил к своим шаманским упражнениям.
Скоро у меня, как обычно бывает, занемели мышцы, и навалилась усталость. Кашевар же успокоился и, кажется, задремал. Лошади со связанными ногами лежали в самой середине рощицы. Что бы они нас не выдали, пришлось воспользоваться походным опытом убитого Селима. Я передохнул несколько минут, позвал Полкана, и пошел проверить диспозицию. Наша рощица из пары десятков молодых берез, находилась почти в центре большой пустоши, с трех сторон окруженной лесами. Возле дальнего леса несколько всадников о чем-то совещались, съехавшись тесной группой. Расстояние до них было приличное, около километра и рассмотреть детали я не смог. Других казачьих разъездов видно не было, они, скорее всего, искали нас в лесу.
До заката было около часа и можно было надеяться, что за это время на нас не наткнутся.
– Вот так-то, друг Полкан, – сказал я собаке, – выходит, зря ты нашел этих казаков, накликал гибель на хороших людей!
Пес будто понял, заскулил, виновато поджал хвост, лег рядом со мной и потребовал ласки, Пришлось гладить ему залепленную репьями голову. Его вины в гибели запорожцев не было. Я вытянулся на траве, покусывал травинку, и думал, что делать дальше. Казаков оказалось слишком много, что бы можно было рассчитывать победить их силой. Нужна была какая-нибудь военная хитрость, но ничего толкового пока на ум не шло. Слишком внезапно случилась трагедия, и у меня еще не прошла растерянность.
– Ну, что там видно? – спросил сзади голос кашевара.
Я удивился, что он так быстро оправился. Рана его была не опасна для жизни, но болезненная и он потерял много крови. Я обернулся. Степан, с перевязанной пропитанными кровью тряпками головой и надетой поверх бинтов папахой, лежал в полушаге от меня, и тоже рассматривал пустошь.
– Как ты? – поинтересовался я.
– А... – пренебрежительно сказа он, демонстрируя стоическое отношение к собственному здоровью, – как-нибудь выдюжу.
– Что там у вас случилось? – спросил я, имея в виду их стычку с бандитами. До сих пор поговорить нам не удавалось, было не до того.
– Подъехали мы, значит, они нас окружили, Загоруйка и говорит...
– Загоруйка это ваш старший, тот, что был в бабьем летнике? – уточнил я.
– Ага, – кивнул Степан, – Загоруйка и спрашивает, кто, мол, у вас тут за атамана.
Выехал один, оказался из наших из Сечи, он еще до меня там был, потом сбежал, на краже попался. Загоруйка то его знает, он в сечи давно. Ну, вот, Загоруйка как этого атамана увидел, так сразу и помрачнел. У нас в Сечи, если за кражу, да еще у своих, одно – смерть. Такое никак невозможно! Он, значит, и говорит Панасу, ты говорит, Панас, как такое мог совершить...
Я понял, что дослушать эту историю до конца мне все равно не удастся, и перешел к вопросам:
– Сколько их там человек?
– Чего? – с трудом вернулся ко мне из недавнего прошлого Степан. – Человек, говоришь? Казаков что ли?
– Казаков.
– Так кто же их считал.
– Ну, сотня, две?
Степан задумался, лежал, шевеля губами, будто пересчитывал одного за другим всех противников. Потом покачал головой:
– Много, думаю, будет. Может, вся сотня, а то и две, Кто их разберет. Я в счете не очень силен. Саблей, это да, помахать могу, а считать не приучен.
– Ладно. А крестьяне где были?
– Крестьяне? Мужики что ли?
– Да, мужики, – подтвердил я.
– Там, невдалеке стояли, – он задумался и вернулся к тому, что волновало. – Если атаман вор, то какие они будут казаки? Может, они про Панаса и не знали, что он с Сечи сбежал? …..
– Мужиков там сколько? Ты, Степа, не отвлекайся, вспоминай.
– Много мужиков и баб много. Так вот Загоруйка Панасу и говорит...
Я понял, что все равно, пока он не расскажет все подробности недавно пережитых событий, ничего токового сказать не сможет. Потому больше не перебивал, но и не слушал, просто лежал и наблюдал, как садится солнце. Дни делались все короче...
– Тогда Загоруйка, – говорил между тем кашевар, – как выхватит саблю и вскричит...
Пока никаких положительных сдвигов для возвращении из прошлого у меня не было. Правда, среди убитых крестьян, моего знакомого Гривова не оказалось. Казаки порубили стариков и ослабевших детей, которых все равно было не довезти до невольничьего рынка.
– Тут он как махнет саблей, так Панаса надвое от плеча до пояса. Я сам двоих порубить успел, а тут меня как сзади... Ну, дальше ты и сам знаешь...
Из всего длинного рассказа удалось выяснить только то, что атаман убит и теперь у казаков, скорее всего, междувластие. Если даже они успели выбрать нового предводителя, то булаву он держит пока не крепко и беспрекословным авторитетом не пользуется.
– Понятно. Тогда ночью попробуем на них напасть. Ты как, сможешь держаться в седле?
– А ты надо мной еще руками поводишь? Очень после этого в голове проясняется.
– Повожу, – пообещал я, – а пока отдыхать. Поедем в середине ночи, когда они заснут.
– Ишь, ты, а я думал, что ты боязливый. Что же ты тогда вместе со всеми не поехал?
– Не хотел зазря погибать. А кто боязливый, кто нет, время покажет.
Степан тяжело вздохнул, видимо вспомнил товарищей и замолчал. Свою дневную норму слов, он уже явно выговорил. Уже совсем стемнело, только на западе еще светилась узкая розовая полоска. Я распутал лошадей, которых теперь стало невозможно увидеть со стороны, примостился на густой пахнущей сеном и летом траве и попытался уснуть.
Разбудила меня лесная ночная птица. Ночь была в самом разгаре, в просветах между облаками сияли звезды. Я тронул за плечо кашевара, и он тотчас привстал.
– Скоро выступать, – сказал я. – Как твоя голова?
– Трещит, – невнятно пробормотал он, – будь она неладна.
– Сейчас попробую тебе помочь, – пообещал я, вставая и разминая затекшее, занемевшее на ночной прохладе тело.
Времени было около двух часов и до начала «операции возмездия» оставался примерно час. Напасть на казаков я рассчитывал под утро, когда у людей самый крепкий сон. Прогнозировать, что из этого получиться было невозможно.
Времени на лечение Степана ушло немного, так что мы успели еще подкрепиться вяленным мясом и азиатским сыром из переметной сумы кочевника. Потом оседлали лошадей и поехали в сторону казачьего лагеря. Я рассчитывал, что они, проискав нас почти целый день, на ночь глядя, никуда не поехали и остались на старом месте. Иначе вся моя задумка летела к черту.
Соблюдая осторожность, то есть шагом, мы преодолели полтора километра пустоши. Когда впереди стал, виден отсвет костров, остановились. Дальше предстояло идти пешком. Я еще не доверял своей новой лошади, и чтобы она не сбежала, связал ее поводьями с жеребцом Степана.
– Ну, что с Богом? – спросил меня кашевар и перекрестился.
– С Богом, – ответил я. – Значит, действуем, как договорились. Если что не так, сразу же назад. В сечу не ввязывайся, теперь они никуда от нас не денутся.
План у меня был простой: миновать или обезвредить караульных, если таковые окажутся, освободить крестьян и с их помощью разделаться с казаками. План был, оставалась сущая малость – претворить его в жизнь.
Мы пошли в направлении казачьей стоянки. Пока кругом было тихо, и никакие караульные нас не останавливали. На это я, собственно, и рассчитывал, кому может придти в голову, что дичь вдруг сама начнет охотиться.
Мы близко подошли к костру вокруг, которого спало несколько человек. Бодрствовал только один, следил за огнем и в тот момент, когда мы к ним подрались, подбрасывал хворост.
Увидев нас, он повернул голову и слепо прищурился, пытаясь по темным силуэтам понять, кого принесла нелегкая. Не узнал и спросил:
– Никак ты, Трофим?
– Я, – ответил кашевар, наклонился, запрокинул ему голову и одним движением перерезал горло. Дежурный попытался вскрикнуть, но воздух вместе с кровью только запузырился в широкой страшной даже в тусклых отблесках костра ране.
О таком мы со Степаном не договаривались, но возразить мне было нечего: суровое, безжалостное время; и пришлось отвернуться, что бы не видеть страшную агонию несчастного. Степан, между тем, оттолкнул тело убитого и позвал:
– Пошли скорее.
Кругом, как и прежде, было спокойно. На земле в разных позах спали казаки. Я пошел дальше, осторожно обходя тела. Полкан шел за мной, как говорится, след в след. Вдруг из темноты выступил очень большой человек. Он увидел нас, остановился, не доходя нескольких шагов, и неожиданно закричала:
– Казаки, ко мне, татары!
Как будто ожидали, с земли вскочило сразу несколько человек. Я понял, почему кричит здоровый, и сорвал с себя лисью шапку. Однако было поздно. В меня сразу вцепилось несколько рук. Пришлось отбиваться саблей, полосуя не глядя. Хватка ослабела, я вырвался и бросился бежать, спотыкаясь на неровной почве. Сзади продолжали кричать, причем еще пронзительнее и тревожнее. Я решил, что в плен попал кашевар и кинулся назад, рассчитывая хоть как-то ему помочь, но тут же столкнулся с самим Степаном.
– Туда! – приказал он и потащил меня за собой.
Мы миновали казачий стан и только тогда остановились. Вопли и проклятия возле костра не смолкали, делались еще громче.
– Не знаешь, где Полкан? – спросил я запорожца.
– Там был, – махнул он рукой.
– Волки, волки! – будто в подтверждении его слов, закричал издалека высокий юношеский голос. – Спасайся, кто может!
– Вот и Полкан объявился, – сказал я, вглядываясь в темень, – как бы чего с ним не случилось!
Шум и крики все продолжались, нам пора было уходить, но я тянул, ожидая появление собаки. И, действительно, скоро она появилась, но в самом жалком виде. Пес вынырнул из черноты, добрел до нас и повалился на землю.
– Готов, – сказа Степан, – пошли отсюда.
– Я его не оставлю, – решительно сказал я, и поднял на руки. Он жалобно заскулил.
– Брось его, иначе нам не уйти, – тревожно сказал запорожец, вслушиваясь в гвалт на казачьем стане.
– Ничего, – упрямо проговорил я, торопливо направляясь в сторону оставленных лошадей.
Собака была достаточно тяжелой, чтобы бегать с ней на руках, но бросать ее на верную гибель я не мог и не хотел. Пришлось поднапрячься. Степан уже успел скрыться, а я продолжал пыхтеть, преодолевая густые заросли. Наконец удалось выбраться на пустошь. Теперь бежать было легче, но пес у меня совсем сомлел и, кажется, потерял сознание. Руки и одежда стали липкими от его крови. Понять характер ранений в темноте и такой ситуации было невозможно, оставалось предполагать, что его порубили саблей. Наконец впереди показалось что-то темное, и меня окликнул кашевар. Я подошел к лошадям и опустил собаку на землю.
– Живой? – спросил запорожец.
Он уже был в седле и, привстав в стременах, всматривался в ночь.
– Помоги, – попросил я, садясь на лошадь.
Степан легко соскочил наземь и подал мне собаку. Конь тревожно переступал ногами, чуя запах крови.
– Скачем туда, – показал я на самый близкий лес.
– Лучше на старое место, – возразил запорожец, – там нас искать не станут.
– Нет, мне нужен свет, осмотреть Полкана, – ответил я и поскакал в сторону леса.
Людям не любящим животных такое решение покажется странным, простой блажью или чудачеством. Остальные, думаю, меня поймут. Степан не понял. Объяснять ему ничего я не стал, оставил право следовать за мной или делать, что заблагорассудиться. Он смирился.
В лесу я разжег костер и, наконец, смог осмотреть пса. Как и предполагал, ему досталось несколько ударов саблей. Кроме одной глубокой раны, это были просто порезы. Сколько я мог разуметь, ничего грозящего жизни не было, и порадовался, что не бросил его на смерть и растерзание.
– Завтра, послезавтра сможет ходить, – сказал я запорожцу, внимательно наблюдавшему за тем, как я лечу пса.
– До послезавтра дожить еще нужно, – недовольно ответил он. – На нас теперь такую охоту устроят...
– Ничего, отобьемся, – легкомысленно пообещал я. – У меня лук хороший и стрел полный колчан. Ты Рэмбо случайно не знаешь? Он и не от таких отбивался.
– Кто такой, с какого куреня? – заинтересовался Степан.
– С Голливудского.
– Кажется, слышал о таком, только его как-то по-другому звали.
Пока я занимался лечением собаки, рассвело, и о перемещениях по открытой местности можно было забыть. Я рассчитывал, что большая часть казаков станет нас искать в дальних лесах, а не тут у себя под боком. А с пятерыми, шестерыми мы из засады справимся. Степан пошел на опушку следить за противником. Мы остались вдвоем с псом. Полкан лежал вытянувшись на здоровом боку и поскуливал.
– Что, брат, досталось тебе? – спросил я, вытаскивая из его шкуры намертво прилепившиеся репьи.
Пес открыл один глаз, посмотрел на меня с грустным собачьим обаянием и утвердительно вздохнул.
– Ничего, скоро выздоровеешь, – пообещал я, и пока было время, продолжил свое экстрасенсорное лечение.
– Тарас! – окликнул меня кашевар. – Иди сюда, глянь, эти уходят!
Он принципиально не называл наших противников казаками, отказывая им в такой чести. Мне новость не понравилась. Стратегически это место было удобно для маневра и если банда уйдет за Оку, то подобраться к ней будет сложнее.
– Сейчас кончу с Полканом и подойду, – ответил я.
Степан обернулся, когда я появился сзади. Кивнул на пустошь, по которой ехал довольно значительный конный отряд.
– Вон они, уходят!
Мне так не показалось. Казаки ехали нестройной кучей и направлялись к синеющему вдалеке лесу. Одни, без пленных.
– Это они нас поехали ловить! – сказал я. – А не пойти ли нам проведать оставшихся казаков?
– Вдвоем? – удивился Степан. – Порубят!
– Почему? Мы их обманем!
Не знаю, отчего это случилось, но нынешним утром у меня было прекрасное настроение. В членах появилась удивительная легкость, и потянуло на рискованные авантюры.
– Правда, пошли, пока их мало! Поменяемся платьем, что бы они тебя не узнали! Да и так, думаю...
Я критически смотрел парня. Голова замотана тряпками, один глаз заплыл, и вид не самый воинственный.
– Наденешь мой камзол, а я твой жупан. Скажем, что отбились от своих ватаг!
Кашевар с сомнением покачал головой, но кажется, идея ему начинала нравиться.
– А коней куда? – спросил он и сам же ответил. – Здесь оставим, чего им станется, опять же твой Полкан постережет!
Казачья гурьба, между тем, удалялась все дальше. Теперь до них было не меньше километра. Люди и лошади поглощаемые расстоянием слились в одну темную массу. Нужно было на что-то решаться.
– Ну что, пошли? – спросил я.
– А, где наша не пропадала! Будь, что будет! – воскликнул он.
Мы тотчас обменялись верхним платьем. Мой бархатный красный «камзол» ко всем своим прежним достоинствам за эту ночь приобрел новые, бурые пятна собачьей крови. Одежда запорожца была не в лучшем состоянии, так что из нас получалась такая классная бомжовая парочка, что не стыдно было бы показаться даже возле трех вокзалов в Москве.
Мы открыто вышли из леса, и не торопясь, направились в сторону казачьего лагеря. Солнце уже взошло, и день обещал быть ясным и теплым. Мы пробирались сквозь густую траву и молодой кустарник, На месте этой пустоши, судя по следам, недавно было поле, а теперь земля то ли отдыхала от пахоты, то ли, просто лишилась хозяев и заросла сорняками. Соцветия буйных трав со зрелыми семенами уже желтели и готовились к осеннему умиранию. Листья кустарников огрубели, стали темно зелеными, а кое где даже поменяли цвет на яркий, осенний.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32